Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Основные теории и концепции сознания и бессознательного. Учебное пособие
.pdf
ющие культурные формы интеракции (речи). Эти внесенные и произведенные формы интеракции и являются первичными субъективными
структурами влечений ребенка.
Исходя из этой базовой картины, А. Лоренцер показывает, каким образом возникает бессознательная плоскость интерактивного пространства
человека. Основной механизм – это либо не-символизация, либо десимволизация первичной формы интеракции: «… символические формы
интеракции могут превратиться в эмоционально пустые знаки, исторгнутые из живого контекста структуры интеракции. Правда, они принадлежат
теперь области деформаций, которые мы можем рассматривать под заголовком систематического преломления символических форм интеракции»
[6, с. 121]. Это «преломление» заключается в том, что определенные символические интеракции (отвергаемые и порицаемые) вступают в конфликт
с другими формами интеракции (одобряемыми и культивируемыми), в результате чего происходит как бы номинативная подмена: отвергаемые
формы интеракции не получают своего адекватного наименования, замещаясь протосимволическими формами (например, сновидениями, оговорками, невротическими симптомами и т. д.). «Порицается именно сознательность, то есть интерагирование, недвусмысленным образом ведущее
себя по отношению к правильному называнию» [6, с. 121]. В результате:
«Символическая форма интеракции десимволизируется, форма интеракции теряет свой предикатор … В десимволизации у порицаемой формы
интеракции отнимается только публичность языка, но в классическом
случае невротического конфликта игра тайно продолжается. Усвоенная
форма интеракции сохраняется, она превращается в клише, которое отлучено от языка; при этом клише теряет все преимущества, выпадающие на
долю определенной формы интеракции с предикацией: исчезает относительная независимость от ситуации; избежав рефлексии, восстанавливается прежняя ситуационная навязчивость … Языковой пробел над опустившимися клише ни в коем случае не остается незаполненным … Покрывало рационализации делает выбывание клише незаметным … Будучи отде-
131
ленными от подавленной символической формы интеракции, изолированные репрезентации обнаруживаются на уже упомянутом уровне эмоционально пустых знаков … Изолированные, образованные из эмоционально
пустых знаков языковые фигуры, с одной стороны, и десимволизированные определенные формы интеракции, то есть клише, с другой стороны,
являются результатом систематического преломления» [6, с. 122].
Итак, выделим ключевые аспекты описанного выше вытеснения:
а) определенные формы интеракции (влечения в единстве с их сенсо-
моторным комплексом) вступают в противоречие с существующими
одобряемыми формами интеракции;
б) в результате конфликта отвергаемой интеракции отказывается
в адекватном наименовании и соответственно в адекватном знаково-символическом заместителе;
в) в результате отверженная интеракция, лишенная адекватного наименования, как бы регрессирует и превращается в клише, то есть сенсомоторный комплекс (автоматизм), непосредственно реагирующий на ситуацию, без возможности его произвольной регуляции, то есть возможности
не непосредственного реагирования, а знаково-символического замещения
этого реагирования (проигрывания действия в знаково-символической
форме);
г) семиотические пустоты, образовавшиеся в результате десимволизации, заполняются рационализациями, и, таким образом, факт вытеснения скрывается; а в результате десимволизации остается распавшаяся
структура: с одной стороны – эмоционально пустые знаки, лишенные «пережитых интеракций» (например, ассоциации, приобретающие значение
в системе языка, а не пережитого опыта), и с другой – клише.
С точки зрения А. Лоренцера, не-символизированные и де-символизированные (то есть бессознательные) формы интеракции проявляются
в процессе психоанализа не столько в плоскости речи-рассказа пациента
о своей жизненной ситуации, сколько в феномене переноса бессознательных интеракций. Это и позволяет, по мнению А. Лоренцера, их как бы ле-
132
гитимизировать. Выделяются два пространства психоаналитического процесса: «… а) сценическое понимание, интерпретирование, толкование
и познание и б) сценическое соагирование, участие в игре в предложенной
анализандом позиции, движение аналитика в переносе, контрпереносе,
эмфатической сыгранности» [6, с. 138].
Итак, обратим внимание, что по сути А. Лоренцером бессознательное
изображается как сфера умалчивания (словами Ж. Лакана – запирательства), как десимволизированная интеракция, отрицание которой скрывается пустыми языковыми формами. Изначальная система, в которой возникают интеракции, – это диада мать – дитя, которая в психоаналитическом
процессе проецируется (переносится) на диаду клиент – психоаналитик.
Похожую схему в рамках психоаналитического процесса изображает
Ж. Лакан, анализируя природу сопротивления: «Суть нашего изложения
состояла в следующем: важнейший по своему значению феномен переноса берет свое начало в том, что я назвал бы сутью движения сопротивления. Я выделил тот остававшийся скрытым в аналитической теории момент, когда суть сопротивления проявляется в отклонении маятника речи
в сторону присутствия слушателя, свидетеля, каковым является аналитик.
Момент остановки речи пациента оказывается обычно самым значительным моментом его подступа к истине. Мы встречаем здесь сопротивление
в чистом виде, кульминирующее в зачастую окрашенном тревогой чувстве
присутствия аналитика» [2, с. 29]. То есть базовый момент, в котором
в диалоге проявляет себя истина, состоит в том, что клиент как бы притормаживает речь, блокирует ее выражающую (хотя это слово Ж. Лакану
не нравится) функцию. И именно этот момент он считает моментом присутствия для клиента самого аналитика, ведь именно прерывание речи
(невысказанная, несказанная речь, а в контексте диалога, как подчеркивает Ж. Лакан, отвергнутая речь) перед лицом аналитика говорит о некой
запретной истине человека, обнаруживаемой самим человеком для себя
перед взглядом Другого (напомним, что Другой является в классическом
психоанализе по сути материнской фигурой): «… субъект в том особом
133
своем проявлении, каким является продуцирование организованного дискурса, где он всегда является субъектом так называемого процесса "запирательства" и где совершается интеграция его эго, может отражать свое
фундаментальное отношение к собственному идеальному Я лишь в обратной форме. … отношение к другому в той мере, в какой в нем стремится
выразиться первичное желание субъекта, уже в самом себе содержит тот
основополагающий исходный элемент запирательства, который приобретает здесь форму инверсии… Однако чтобы продолжить, нам следовало
бы определить разницу уровней – с одной стороны, символическое как таковое, символическая возможность, открытие человека символам и, с другой стороны, кристаллизация символического в организованном дискурсе,
который содержит в себе принципиальное противоречие» [2, с. 34–35].
Итак, можно выделить два уровня выражения себя: в символе и речи.
Речь имеет особое отношение к символу и вообще особую специфику, которая заключается в том, что в ней, то есть в тексте, уже содержится некое
отрицание, отказ от выражения или, как пишет Ж. Лакан, запирательство,
которое относительно некой первичной материи желания и стоящей за ней
интеракции находится в отношении инверсии. Обнаруживает же себя это
запирательство в моменты присутствия аналитика, моменты прерывания
речи, о которых писалось выше. Собственно в качестве носителя этого запирательства выделяется Эго как субъект осознанных намерений и вообще субъект организации речи или текста, в котором человек выражает себя для себя. Ключевым аспектом этого выражения является акт принятия
и символически опосредованного переживания отрицаемых интеракций:
«…прошлая ситуация безотчетно переживается субъектом в настоящем
лишь в той мере, как историческое измерение не признано им, – заметьте,
я не сказал, что оно бессознательно» [2, с. 63].
Обратим внимание на то, что Ж. Лакан рассматривает бессознатель-
ное сквозь призму взгляда Другого, в качестве какового в психоаналитическом процессе выступает аналитик. Отсюда его знаменитое утверждение: «…бессознательное является речью другого» [2, с. 48]. В другом ме-
134
сте: «Субъект видит собственное существо посредством отражения в отношении к другому… » [2, с. 71–72]. Чтобы наглядно представить схему,
из которой исходит Ж. Лакан, обратимся к его базовой метафоре (рис. 1).
Рис. 1. Метафора с зеркалом Ж. Лакана
Если мы возьмем ящик, на который поставим цветы, а внутри него
подвесим вазу, оставив при этом открытую сторону ящика обращенной
к вогнутому зеркалу (как это изображено на рис. 1), то, смотря в зеркало
(напомним, что изображение в вогнутом зеркале переворачивается, поэтому ваза в ящике инвертирована относительно цветов) из определенной
позиции (на рисунке позиция изображена как глаз), мы увидим не просто
цветы на ящике, но вазу с цветами. Причем будем видеть вазу в том месте,
где ее объективно нет. То есть невозможность видеть непосредственно вазу внутри ящика и тем более увидеть находящиеся в вазе цветы может
быть преодолена за счет введения вогнутого зеркала, которое позволит,
как будто непосредственно, наблюдать сокрытое. Ж. Лакан, проводя параллели этой метафоры и практики психоанализа, считает, что ваза – это
и есть некая скрытая истина субъекта, его бессознательные желания, ко-
135
торые необходимо реконструировать для того, чтобы дополнить объективную реальность ее субъективной составляющей. И если это получается, то происходит психотерапевтический эффект.
Б. В этих теориях расходится не только понимание бессознательного,
но и предсознательного. Как отмечает В. М. Лейбин, К. Леви-Строс пытался уточнить это понятие и его соотношение с бессознательным: «Для
Фрейда предсознательное – такая психическая система, в рамках которой
сознательные представления перестают быть таковыми, но при определенных условиях способны снова стать сознательными. Для К. ЛевиСтроса подсознательное – "хранилище воспоминаний и образов", накапливаемых каждым индивидом в процессе его жизни». Что касается собственно бессознательного, то оно, с его точки зрения, лишено какого-либо
образного содержания и является своеобразным инструментом, предназначенным для подчинения отдельных элементов, будь то представления,
воспоминания или эмоции, структурным законам, действующим в сфере
данной реальности. «Можно сказать, – поясняет Леви-Строс, – что подсознание – это индивидуальный словарь, в котором каждый из нас записывает лексику истории своей индивидуальности, и что бессознательное, организуя этот словарь по своим законам, придает ему значение и делает его
языком, понятным нам самим и другим людям (причем лишь в той мере,
в какой он организован по законам бессознательного)» [4, с. 314]. Здесь
заметно, что понимание предсознательного и бессознательного у ЛевиСтроса созвучно с пониманием личного и коллективного бессознательного у К. Г. Юнга, хотя К. Леви-Строс и не принимал «мифологическую»
концепцию последнего.
Отсюда видно, что основная функция бессознательного у К. Леви-
Строса – это структурирование индивидуального опыта. Это структурирование осуществляет миф, благодаря, как пишет Лейбин, «неизменной
структуре бессознательного». Отсюда возникает следующее отличие этих
теорий.
136
В. Миф З. Фрейд рассматривает как продукт символической деятельности бессознательного, содержанием которого являются вытесненные
влечения человека. В этом плане миф производен от индивидуального
бессознательного. «Для Леви-Строса, – отмечает В. М. Лейбин, – миф выступает в качестве такого бессознательного структурного образования,
в рамках которого одновременно наличествуют внутриязыковые и внеязыковые элементы, в своей совокупности составляющие специфическую систему, имеющую два измерения: диахронное, то есть горизонтальное (историческое), связанное с прочтением мифа, и синхронное, т. е. вертикальное (структурное), соотнесенное с его смыслозначимостью» [4]. Здесь очевидна разница этих подходов: З. Фрейд, используя метод анализа сновидений, его символов (хотя не только символов сновидений, но и мифических
символов), пытается понять содержание бессознательного, в то время как
К. Леви-Строс основное внимание уделяет законам структурирования бессознательного, структурным элементом которого является миф. Показательным в этом плане является следующее его утверждение: «… не оттого
люди прибегают к магии, что испытывают беспокойство в определенных
ситуациях, а напротив: именно потому, что эти ситуации сопровождаются
магическим ритуалом, они порождают беспокойство» [3, с. 83].
Г. По З. Фрейду, бессознательное, и в частности символизм сновидений, рождает язык. Язык воспроизводит символику бессознательного,
в основе которого лежат инстинкты и влечения. Весь психоанализ направлен
на то, чтобы за внешней, актуальной речью увидеть скрытый смысл. Здесь
речь (слово) находится между сознанием и бессознательным и определяется
последним. Можно сказать, что у З. Фрейда «сначала было бессознательное,
а потом язык». У К. Леви-Строса (и у Ж. Лакана) мы наблюдаем обратную
картину: сначала был язык, из структуры которого впоследствии возникла
структура бессознательного. У него язык, в частности его неосознаваемая
структура, миф, лежит в основе структуры бессознательного. Таким образом, бессознательное не противостоит сознанию, как у З. Фрейда, а наоборот, является отражением знаковых структур социального бытия. То есть
137
не бессознательное определяет содержание языка, а неосознаваемые структуры языка определяют содержание бессознательного.
3. Понимание взаимосвязи символа и мотивации
Этот аспект можно рассмотреть с двух сторон: особенности взаимо-
связи знака и мотивации и особенности взаимосвязи знака (символа) и его
содержания. Рассмотрим их подробнее.
А. Как известно, с точки зрения З. Фрейда, за символом стоит тот или
иной мотив-влечение, который представлен сознанию в такой специфической форме. Ильин подчеркивает, что в классическом психоанализе символ, слово приобретает мотивирующую силу благодаря взаимосвязи с бессознательными влечениями. Мы выше говорили, что бессознательные
влечения у Фрейда первичны по отношению к слову. Важно отметить, что
в его концепции влечение как таковое не может быть сознательным, так
как оно по природе своей следует другим законам, законам удовольствия,
в то время как в сознании правит принцип реальности. На эту особенность
психоаналитической теории указывает и В. М. Лейбин, говоря, что в сознание попадает не само влечение, но представление о нем. Получается,
что слово является проводником бессознательных влечений в сферу сознания. Отсюда прямая зависимость слова, которое рассматривается как
символическая форма бессознательного влечения, от последнего. Эта взаимосвязь имеет не случайный характер. Определенные влечения оформляются в специфические символы. Фрейд создал целый словарь таких
символов, которые отражают те или иные содержания бессознательного.
Во французском структурализме слово приобретает мотивирующее
значение, вступая во взаимосвязь с другими словами. Так, с точки зрения
Соссюра, языковой знак оказывается мотивированным тогда, когда он
взят по отношению к другим словам. Таким образом, – подчеркивает Ильин, – символизм слова возникает в результате отношения одного слова
к другому, связанному с ним синтагматически или парадигматически. Мотивация здесь выступает как внутренняя детерминация элементов языка,
обусловленная его системным характером. На самом деле в языке слова
138
обладают валентностями, выражающимися в том, что одно слово как бы
автоматически вызывает желание сказать другое или несколько других
(например, собака лает, дом стоит, дождь идет и т. д.). Г. Л. Ильин считает, что в этом утверждении происходит уход Соссюра от проблемы мотивации, психической причинности, на чем настаивал Фрейд, и подмена ее
неосознаваемыми связями и закономерностями языка, а значит, потеря
психического. По нашему мнению, здесь мы имеем дело с различными
процессами или, если можно так сказать, мотивациями. Фрейд говорил
о мотивации личности, и отсюда его обращение к влечениям, в то время
как Соссюр говорит скорее не о мотивации в психологическом смысле,
а о когнитивных процессах, особенностях функционирования высших
психических функций. Это именно функционирование, а не мотивация,
так как последняя предполагает предмет потребности и желаемые результаты его преобразования, что с неизбежностью связано с активностью
субъекта. Анализ проблемы мотивации выходит за рамки нашей работы,
поэтому мы не будем далее ее обсуждать.
Б. Между символом и влечением в концепции Фрейда существует неразрывная связь. Символ как бы зависим от влечения. Соссюр в этом аспекте говорит о символах, которые всегда не до конца произвольны, не
вполне пусты, в них есть рудимент естественной связи между означающим и означаемым (символ справедливости «весы» нельзя заменить чем
попало, например колесницей). В отличие от Фрейда Соссюр выделяет
особенности знака, который, наоборот, произволен, в нем нет естественной
связи между означаемым и означающим. Именно так понимали понятие
«знак» во французском структурализме. «Подвижность означающего, –
пишет Леви-Строс, – сопровождает всякую законченную мысль… хотя
научное познание способно если не устранить, то хотя бы дисциплинировать его частично» [1, с. 62–73]. То есть взаимосвязь означаемого и означающего не является жесткой, и, грубо говоря, назови собаку слоном, это
сути дела не изменит. Таким образом, из-за отрыва символа от мотива он
превращается в знак, который приобретает мотивирующую силу, вступая
139
во взаимосвязи с другими знаками. Отсюда делается вывод, что знаки более реальны, чем то, что они символизируют: именно оформление знаков
в систему сделало возможным формализацию бессознательного в структурализме.
Мы видим, что во французском структурализме характеристикой бес-
сознательного являются не символы, а знаки, объединенные в структуру.
«Таким образом, – делает вывод Ильин, – в исследованиях структуралистов речь идет не о психической причинности, не о мотивах поведения,
а о регуляции мышления кристаллизованными в языке исторически сложившимися формами и способами выражения мысли, о детерминации психического непсихическим – структурами знаков и символов» [1, с. 62–73].
Последнее подтверждается работами М. Фуко, которым бессознательное
рассматривается сквозь призму проблемы оформления научного знания.
Как отмечает В. М. Лейбин, «для Фуко эта проблема (проблема бессознательного) оказывается самостоятельной лишь тогда, когда возникли научные представления о жизни, труде и языке, разработанные в рамках биологии, политической экономии и лингвистики. Речь идет о скрытых
структурах сознания или бессознательного, организующих элементы знания в некое единое целое, называемое Фуко "эпистемой", в рамках которого впервые вырисовывается образ человека как одновременно объекта
и субъекта познания» [4, с. 322]. Здесь можно заметить идею ядерных
структур образа мира, разрабатываемую в отечественной психологии.
В завершение анализа французского структурализма обозначим его
положительные черты:
1. Представители этого направления показали возможность исследо-
вания сферы бессознательного современными научными методами.
2. Разрушилась традиционная схема разделения психической сферы
на сознательную, рациональную и бессознательную, иррациональную, так
как само бессознательное стало видеться как структура языка.
3. Появилось представление о том, что бессознательными могут быть
не только мотивы, но и способы, средства речевой деятельности.
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]