Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Весна в Карфагене. Роман. Части I-III
.pdf
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
— Почему?
— Дочь лучше, хотя бы потому, что точ
но знаешь, что нянчишь своих внуков, а не
«доброго путника, случайно остановившегося
на ночлег».
— У нас говорят, «прохожего молодца».
Так и говорят о детях, не похожих на родите
лей,— «ни в мать, ни в отца, а в прохожего мо
лодца».
— Да, у всех народов многие поговорки
совпадают,— не открывая глаз, улыбнулась Хади
жа,— люди везде люди.
Мария не была сильным гипнотизером,
и ее любительские пассы совершенно не трону
ли Хадижу, в транс она не вошла ни на секунду,
зато массаж ей помог.
— Ты сильная,— сказала Мария,— на тебя
мой гипноз не действует.
— Да, в Марселе я была в цирке, специ
ально три раза ходила на сеансы гипноза, и все
без толку. Но голова сейчас меньше болит, чем
болела, у тебя не в словах, а в руках сила. Спаси
бо тебе! Да…
— Ты что-то хотела мне сказать? — улови
ла ее замешательство Мария.— Я по глазам ви
жу — говори, не стесняйся.
— Да… то, что у тебя тоже нет детей,
мне понятно, Аллах не дал, но неужели ты ни
разу не была замужем? Ты требуешь от мужчин,
чтобы они называли тебя мадемуазель, но ведь
это можно только тогда, если ты девушка или
женщина, которая ни разу не была замужем.
Как тебя понимать? Ты такая красивая, такая
умная? Так не бывает…
243
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Бывает, Хадижа, все бывает на этом
свете… замужем я не была… мужчины, конеч
но, встречались, но это не в счет… я их не лю
била, а тот, кого я любила и люблю до сих
пор… тот мне недоступен. Я люблю его с пят
надцати лет…
— Он женат?
— Да, жена, две девочки…
— А где он сейчас, в Париже? Ваши рус
ские все в Париже.
— Нет, он где-то в Америке, даже не
знаю, в Северной или в Южной…
— А что, их две? — удивилась Хадижа.—
Америки — две?
— Две.
— А ты кого играла в пьесе?
— Я? Я играла младшую сестру Ирину.
— А-а, ту, что в белом платье? — вспомни
ла Хадижа.
— В белом платье. Мне было к лицу бе
лое.
— Тебе и сейчас оно к лицу,— растроган
но сказала Хадижа и погладила Марию по ще
ке.— Ничего, ты еще встретишь своего мужа.
— Вряд ли… муж объелся груш,— добави
ла она порусски.
— Что ты сказала? — переспросила ее лю
бопытная Хадижа.
— Я говорю, мой муж — объелся груш,—
перевела на французский язык Мария. Хадижа
прыснула со смеху, ей очень понравилось, что
муж — объелся груш.
— А как твой муж? — в тон спросила Ма
рия.
244
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
— Хаджибек?
— А у тебя что, еще есть?
Обе молодые женщины расхохотались с
наслаждением, до слез.
— Хаджибек не объелся груш, но зато по
дарил новой губернаторше такую вазу, что на
ней мои глаза остались! — вытирая слезинки ска
зала Хадижа.
— Новая губернаторша? — с неподдельным
интересом спросила Мария.
— Не совсем новая, они уже были здесь
раньше, но потом его переводили на десять лет
в Алжир, а теперь снова вернули к нам. Хаджи
бек очень доволен. Он знает губернатора еще
с 1920 года, с тех пор, как пришли в Бизерту ва
ши русские корабли.
— Генеральша Дживанши? Николь Джи
ванши?
— Да, кажется, так ее зовут.
— Боже мой, это же замечательно! — вос
кликнула Мария и чмокнула Хадижу в щеку.— Ты
принесла добрую весть!
— Пойду, распоряжусь с обедом,— сказа
ла Хадижа.— Пока! Еще раз спасибо!
Хадижа осторожно прикрыла за собой
дверь. «Боже мой, Николь в Тунисе, какая пре
лесть! Все возвращается на круги своя…— дума
ла Мария, примащиваясь на тахте с томиком
Чехова в руках.— Какая же я дура, какая бессове
стная дура, что не отвечала в Праге на ее пись
ма… обуяла гордыня… Спрашивается, за что я
ее обидела? Как отплатила за ее добро…»
Сирокко взвыл за окном с такой яро
стью, что Мария даже перекрестилась: «Чур ме
245
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ня! Чур!» И невольно открыла пьесу на том са
мом месте, которое она выпрашивала для себя у
режиссера, умоляла отдать ей роль Маши толь
ко вот из-за этой сцены, из-за этих слов:
МАША. Мне хочется каяться, милые сест
ры. Томится душа моя. Покаюсь вам и уж
больше никому, никогда… Скажу сию минуту.
(Тихо.) Это моя тайна, но вы все должны
знать… Не могу молчать…
Пауза.
Я люблю, люблю… Люблю этого человека…
Вы его только что видели… Ну, да что там…
Одним словом, люблю Вершинина…
ОЛЬГА (Идет к себе за ширмы.) Оставь это.
Я все равно не слышу.
МАША. Что же делать. (Берется за голову.)
Он казался мне сначала странным, потом я
жалела его… потом полюбила с его голосом,
его словами, несчастьями, двумя девочками…
ОЛЬГА. (за ширмой). Я не слышу все равно.
Какие бы ты глупости ни говорила, я все равG
но не слышу.
МАША. Э, глупая ты, Оля. Люблю — такая,
значит, судьба моя. Значит, доля моя та
кая… И он меня любит… Это все страшно.
Да? Нехорошо это?
привлекает к себе.)
(Тянет Ирину за руку,
О моя милая… Как-то
мы проживем нашу жизнь, что из нас бу
дет… Когда читаешь роман какойGнибудь, то
кажется, что все старо и все так понятно,
а как сама полюбишь, то и видно тебе, что
никто ничего не знает, и каждый должен ре
шать сам за себя… Милые мои, сестры мои…
G
G
G
G
246
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
Призналась вам, теперь буду молчать… Буду
теперь, как гоголевский сумасшедший… мол
чание… молчание…
Ах, как она мечтала сказать Вершинину — дяде
Паше эти слова, сказать со сцены, всем, на весь
белый свет! А там будь что будет!
Но режиссировавший спектакль корпус
ной врач наотрез отказал ей в желанной роли:
«Ты что, милая? Нетнет, будешь играть Ирину.
Вопервых, ты самая младшая, а вовторых, она
в белом платье, а тебе очень к лицу белое — я
так вижу!» Как и все режиссеры, он был деспот,
и у него всегда на все про все был один аргу
мент: «я так вижу», прекословить ему не имело
смысла. Все дамы и девицы Морского корпуса
(разумеется, родственницы офицеров, в строю
корпуса была одна только Маша) принимали в
спектакле самое живое участие. Кто шил пла
тья, кто занимался гримом, кто бутафорией, все
они были заняты в основном обслуживанием
женских ролей, а с мужскими режиссер решил
просто — мужчины должны были играть каж
дый в своем флотском мундире, это решение
режиссера вызвало шквал восторга и было со
чтено исключительно талантливой «режиссер
ской находкой». Поскольку Машенька единст
венная знала наизусть всю пьесу, она стала пра
вой рукой режиссера, и ее участие в спектакле в
роли Ирины никем не оспаривалось. На каж
дую другую женскую роль было по тричетыре,
а то и по пятьшесть претенденток. Знание пье
сы настолько выдвинуло Машеньку среди дру
гих барышень и дам, что она как бы тоже была
G
247
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
в отборочной комиссии, а не один только ре
жиссер. Мало кто хотел играть Наташу в зеле
ном поясе или старуху Анфису, все рвались на
роли Ольги и Маши. Увы, так уж получилось са
мо собой, что роль Маши досталась жене дяди
Павла тете Даше — она была и моложава, и кра
сива и когда-то в России тоже играла эту роль в
любительском спектакле, так что все, как гово
рится, сошлось, и Машеньке ничего не остава
лось… глупо, конечно, что жена будет играть
роль любовницы, но ничего не поделаешь —
она и роль знает, и не без таланта…
XXXIII
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Старый сад в доме Прозоровых. Длинная елоG
вая аллея, в конце которой видна река. На
той стороне реки — лес. Направо терраса доG
ма; здесь на столе бутылки и стаканы; видно,
что только что пили шампанское. ДвенаG
дцать часов дня. С улицы к реке через сад хоG
дят изредка прохожие; быстро проходят челоG
век пять солдат. Чебутыкин в благодушном
настроении, которое не покидает его в тече
ние всего акта, сидит в кресле, в саду, ждет,
когда его позовут; он в фуражке и с палкой.
Ирина, Кулыгин с орденом на шее, без усов,
и Тузенбах, стоя на террасе, провожают Фе
дотика и Родэ, которые сходят вниз; оба офи
цера в походной форме.
G
G
G
…Маленький рыженький кадетик князь Алек
сандр Бакаров, которого Маша когда-то сбила с
ног на радостях, что адмирал Герасимов разре
248
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
шил ей быть в Морском корпусе вольнослуша
тельницей, этот самый маленький кадетик от
чаянно претендовал на роль барона, поручика
Николая Львовича ТузенбахаКронеАльтшауе
ра. Рыжеволосый, голубоглазый кадетик за де
вять месяцев на солнечной чужбине сильно
подрос, вытянулся и даже почти возмужал, прав
да, его веснушчатое личико оставалось таким
же подевичьи хорошеньким, как и было.
— Эт-то что за красавчик! — возмутился
режиссер.— И речи быть не может о Тузенбахе!
Тузенбах некрасивый, десять раз сказано в пье
се. А эт-то, что за иже херувиме?!
— А ме-меменя мо-момож-но ухуухуухуд
шить! — взмолился маленький князь.
— Хоть заикаешься, и то слава Богу! —
сказал режиссер.— Ладно, попробуем. Ухудшите
его! — велел он гримерам.— А то, что ты заика
ешься,— отличная краска. Тузенбах — заика! Это
находка! Сам Станиславский бы одобрил!
Маленькому князю прилепили нос, ско
сили лоб, намазали широкие брови.
— Вот! Теперь вполне приличный Тузен
бах, да еще натуральный заика — какая находка!
Неплохо поработали, молодцы! — одобрил ре
жиссер гримеров.— Будешь играть — решено.
Маленький князь летал на крыльях…
Теперь, наконец-то, он сможет сказать Ирине
(Машеньке) все, все, все о своей любви! Ска
зать со сцены — всем, на весь мир! Он знал
свою роль назубок, да и не только свою, но и
роль Ирины (Машеньки). Он ходил за Машень
кой по пятам и просил:
— Да-дадавайте поре-попорепетируем?
249
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— А чего нам репетировать? Вы знаете
свою роль, я знаю свою и вашу, кстати,— равно
душно уклонялась Машенька.
— И йия ввашу ро-ророль зззнаю!
— Ну вот и славно. Чего же нам репети
ровать — зря время терять. Будет генеральная —
там и порепетируем.
— Ну-нуну ко-кккогда же она ббудет,
не-ненескоро! — у бедного ТузенбахаКроне
Альтшауера аж слезы наворачивались на его
прекрасные голубые глаза, он был просто не в
силах ждать, он изнемогал под спудом своей
любви.
А Машенька даже и не замечала этого,
она рвалась всей душой на репетиции в другие
мизансцены — с Вершининым (дядей Пашей),
а маленький князь только путался под ногами.
Африканские блохи были неистребимы,
чихать они хотели на любую дезинфекцию,
можно сказать, они лакомились ею. Зимой бло
хи вели себя более менее терпимо, а летом за
едали до такой степени, что в особенно жаркие
недели весь Морской корпус дневал в классах
под сводами цитадели, а ночевал в крепостном
рву, благо он был так широк и огромен, что мес
та хватало всем тремстам двадцати кадетам и
гардемаринам; во рву устанавливались и ноч
ные дежурные посты, и все прочее честь по
чести, как в казарме. Летом дул знойный Сирок
ко и во рву, на глубине десятидвенадцати мет
ров, хоть как-то можно было спастись от его об
жигающего дыхания. Марии очень нравилось
само слово — ей слышалось в нем что-то мисти
ческое, вечное, чувствовался какой-то стран
250
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
ный нерв в самой его звукописи. Кстати гово
ря, ей здесь все нравилось: и море, и ветер,
и горы, и пустыня за ними, и одинокие ели и
сосны по обочинам белых известняковых дорог,
и темные пятна дикого камня, и густейшие за
росли фиолетовой с изморозью ежевики, не
обыкновенно крупной и сладкой, которую ара
бы почему-то не ели; и ухоженные долины, пол
ные плодов, как плетеные корзины маленького
бербера — торговца фруктами, которые приво
зил он на двух резвых толстобрюхих ослах, уве
шанных по бокам пузатыми длинными корзина
ми, чего в них только не было: апельсины, ман
дарины, груши, яблоки, финики!
Маленький торговец, путь которого ле
жал сюда из города Бизерты, сначала заезжал в
нижний лагерь Сфаят, где жили семейно офице
ры корпуса, расторговывался там насколько воз
можно, а затем поднимался к крепости, к гар
демаринам и кадетам. Хотя денежек у тех поч
ти не водилось, маленький бербер обязательно
поднимался к ним с остатками товара — здесь
были у него свои, нефинансовые интересы.
Маленький бербер в малиновой феске,
белой накидке и голубых шароварах обожал все
военное и мечтал стать солдатом, а еще лучше —
военным моряком. Видно, бушевали в нем гены
его предков, великих мореплавателей — карфаге
нян. Он с восторгом смотрел на марширующие
роты корпуса и не раз спрашивал, нельзя ли и
ему поступить в Морской корпус? Он даже был
готов ради этого выучить русский язык…
Оставшиеся в корзинах фрукты он, тем
не менее, не раздавал даром так нравившимся
251
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ему кадетам, а старался на чтонибудь выменять,
особенно ценил оловянные пуговицы с якоря
ми, погоны, нашивки, видно, все это пользова
лось большим спросом у его сверстников там,
внизу, в Бизерте.
У Машеньки с маленьким, хитреньким
бербером были свои особые отношения. Он
довольно бойко говорил на колониальном фран
цузском, и это позволяло им болтать о том
о сем. Обычно Машенька появлялась на пло
щадке перед крепостью уже после того, как
все возможные обменные операции были со
вершены и ослы, лениво жующие черными гу
бами, уже печально поглядывали на своего по
велителя: дескать, пора домой! Машенька при
ходила всегда с биноклем: то он висел у нее на
шее на кожаной тесемке, в футляре, то она
держала бинокль в руках, а на шее болтался
один пустой, вкусно пахнущий кожей футляр.
Она заговаривала с маленьким торговцем о
чем взбредет в голову и то и дело поглядывала
в бинокль. Скажет фразу и посмотрит в би
нокль на горы, на море, на Бизерту. А малень
кий бербер так и вертит шеей, так и ловит ка
ждое ее движение, пока наконец не сдастся и
не попросит:
— Мадемуазель, можно я тоже посмотрю
в бинокль?
— А чего в него смотреть, ты ведь уже
смотрел в прошлый раз,— равнодушно скажет
актриса Маша.
— Я еще хочу! — облизнется маленький
бербер и с трудом выдавит из себя: — Десять
апельсинов, десять яблок, десять — все!
252
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]