Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Весна в Карфагене. Роман. Части I-III
.pdf
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
— Это еще что такое! — увидев Машу, гарк
нул офицер, производивший построение и уже
было изготовившийся для доклада командиру
корпуса.
Маша смело выступила на шаг вперед и
громко выкрикнула:
— Кадет Севастопольского Морского кор
пуса Российского Императорского флота Ма
рия Мерзловская!
Где-то неподалеку от нее среди кадетов
кто-то прыснул, а подальше к правому флангу
среди гардемаринов кто-то отчетливо произнес:
«кавалеристдевица»
1
— и радостный чистый юно
шеский смех, словно огонек по бикфордову шну
ру, пробежал по всему строю. Но взрыва, увы,
не последовало… все вдруг увидели, как пополз
вверх по гротмачте яркожелтый карантинный
флаг… И этот знак, это событие вытеснило
все другое и даже Машенькину выходку. Все
понимали, что значит этот малярийножелтый
флаг — это значит «нет» берегу, это все равно,
что «арест при каюте».
XVI
Едва громкоголосые муэдзины успели пропеть
над белым городом свой призыв к вечерней
молитве, как почти в ту же минуту исчезла за
горизонтом, канула где-то в стороне Сицилии
узкая лиловая полоса последних отблесков
солнца, и на белый город, и на синее зеркало
1
(1783–1866), первая в России женщинаофицер, участница вой
ны 1812 года.
«Кавалеристдевица» — Дурова Надежда Андреевна
133
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
бухты, и на далекие горы, и на все море, от
края до края, опустилась ранняя южная ночь,
их первая ночь в африканской Бизерте. А точ
нее сказать — и в Бизерте и не в Бизерте, и не
на суше, и не на море, и не в плену, и не на во
ле. Офицеры и матросы, гардемарины и каде
ты, дамы и штатские господа, дети, бывшие
на корабле,— все чувствовали себя довольно
странно. Как будто бежали они, бежали к сво
ему приюту, к своей новой жизни и вдруг со
всего маху ткнулись лбами в мягкую, но непри
ступную стену.
Как только сгустилась тьма, пришли в
движение французские сторожевые катера в
бухте, стали сновать между российскими кораб
лями, стали высматривать — вдруг кто из рус
ских захочет незаметно спустить шлюпку и тай
но высадиться на их берег.
На кораблях Русской эскадры еще не
было команды перейти на местное время, так
что до отбоя оставался целый час. Люди сло
нялись по плохо освещенному линкору «Гене
рал Алексеев» без цели и без смысла, как поте
рянные. Даже гардемарины и кадеты вели се
бя тихо, без обычных шалостей и веселья,
которые воцарялись среди них в этот час так
называемого личного времени. Даже малые
дети, и те не капризничали, как будто сознава
ли, что взрослым сейчас не до них, что те
слишком переживают свою внезапную обиду,
свое незаслуженное, на их взгляд, заточение
на тесном, переполненном корабле, притом
не просто вблизи долгожданной земли, а ко
гда до нее рукой подать.
134
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
Люди подавленно наблюдали за пере
движениями французских катеров, за их бор
товыми огоньками, за их ловкими маневрами
по бухте, заставленной русскими кораблями.
Большинство молчало, а если кто и перегова
ривался, то все об одном и том же.
— Молодцы французишки, конвоируют по
всем правилам.
— Какое они имеют право удерживать
нас на корабле?
— Право? Святая наивность. Наши права
мы похоронили в России.
— Господа, вы несправедливы — карантин
полагается.
— Да, но в специально построенных для
этого бараках. На суше, а не на кораблях.
— Французы народ прижимистый, про
сто решили сэкономить на строительстве от
стойника.
— Господа, не волнуйтесь, тричетыре
дня, и все образуется.
— Нет уж, батюшка, минимум двадцать
один день!
— Не может этого быть, мы что, чумные?
— Чумные не чумные, а так оно и будет.
Попомните мои слова.
В паузах говорившим были отчетливо
слышны стуки моторов на конвоирующих кате
рах и шум воды, опадающей за их кормой.
Как на грех, еще и небо было беззвезд
ное, беспросветно затянутое тучами.
— Дождь натягивает.
— Естественно. Сейчас у них время дож
дей.
135
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Да. Небо глухое. До Бога не докри
чишься.
— Спасибо, что тепло.
За долгие дни и ночи плавания от при
чала родного Севастополя люди попритерпе
лись к тесноте, попринюхались к запахам сво
ей и чужой несвежей одежды, к запахам коров
ника, овчарни, птичника, конюшни, что плыли
вместе с ними, как в Ноевом ковчеге. Словом,
люди пообвыклись с лишениями и все им каза
лось — слава Богу! Лишь бы спастись, лишь бы
добраться до новой жизни… А как только встал
их плавучий дом на якорь, как увидели они не
во сне, а наяву твердь земную, так сразу всем
стало тошно и от тесноты, и от духоты в каю
тах, и от грязи, и от надоевших, оказывается,
до жути соседей по несчастью, которые преж
де были терпимы, а тут вдруг стали почти от
вратительны.
На одном из катеров заглушили мотор,
видно, чтобы сэкономить горючее, и он при
дрейфовал по инерции почти к самому борту
громадного линкора «Генерал Алексеев».
— На этих кораблях полно заразы. Рус
ских нельзя пускать на берег!
— А ты читал в газете, что у них нет на
стоящих денег, а только фальшивые!
— Да, ты что? О-ляля! — матросы громко
переговаривались между собой, хотя и на эль
засском диалекте, но всетаки это был почти
французский язык, так что очень многие на «Ге
нерале Алексееве» их понимали.
— Эх, хорошо сейчас у нас в деревне!
— Дома всегда хорошо.
136
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
— А ты, Жан,— дурак, если у русских нет
денег, так нам еще лучше. Ты знаешь, какие у
них сладкие женщины?
— А ты сам знаешь?
— Я тоже не знаю, но теперь собираюсь
попробовать. Какая из них устоит перед фран
цузом? Тем более, у них нет денежек. Все будут
наши, все нас полюбят!
Французы смолкли, видно, отвлеклись на
какие-то свои дела. А сотни тех, кто услышал и
понял их на «Генерале Алексееве», униженно
безмолвствовали.
И когда пауза стала нестерпимой, в пол
ной тишине раздался полнозвучный, очень кра
сивый по тембру женский голос:
— Эй, когда вернешься домой, в свою де
ревню, пусть тебя полюбит разок твой осел. Ду
бина эльзасская!
Особенная прелесть для русских и пол
ная непостижимость этого ответа для францу
зов была в том, что русская женщина произнес
ла это свое пожелание не только на чистейшем
эльзасском диалекте, но и абсолютно скопиро
вав модуляции голоса одного из говоривших
матросов.
Громовой хохот на корабле покрыл от
ветное бормотание французов внизу, на катере.
И тут же затарахтел мотор, и они отвалили от
высокого русского борта.
Машенька хохотала вместе со всеми. Ка
кая прелесть эта незнакомка! Как она отбрила
паршивцев!
Машенька притаилась в темном уголке
на юте среди штабелей книг, что она сложила
137
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
здесь когда-то с Николенькой и другими кадета
ми. Притаилась она не просто, а с биноклем в
руках, тем самым, который она так и не вернула
до сих пор Петру Михайловичу. Хотела было
вернуть, да добрый Петр Михайлович отказал
ся: «Ничего. Пусть биноклик пока побудет у вас.
Может, он вас развлечет». И она с удовольстви
ем оставила бинокль у себя и вот теперь, в но
чи, развлекалась с ним, тайно подсматривая чу
жую жизнь.
Она понимала, что подсматривать в би
нокль неприлично, но любопытство было так
велико, а тоска на корабле стояла такая лютая,
что Машенька уговорила себя немножечко со
грешить. Она так и сказала сама себе: «Ну, согре
ши, Машенька, чутьчуть, самую капельку. Погля
ди, как живут эти самые тунизийцы!»
Мощный морской бинокль и зоркие Ма
шенькины глазки позволяли различать даже
рисунок на портьерах в богатых домах, разуме
ется, если окна были не закрыты жалюзи. Бога
тые виллы стояли ближе к берегу, были, как
правило, двух или трех этажей и заслоняли со
бой маленькие дома бедных кварталов. Так что
перед глазами Машеньки разворачивался быт
только в жилищах людей состоятельных, в ос
новном французов, иногда тунизийцев; хорошо
были видны также морской вокзал на приста
ни и ярко освещенная изнутри кофейня с ос
текленной верандой. Электричества здесь не
жалели даже бережливые французы, наверное,
оно доставалось им дешево или, учитывая ка
кие-то военноколониальные расклады, вообще
даром.
138
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
«Какой смешной!» — хихикнула Машень
ка, разглядывая с головы до ног колониального
часового у дверей морского вокзала: высокий
темнокожий, но с правильными чертами лица,
можно сказать, красивый, он был в красной
феске, в белом коротком плаще внакидку, в го
лубых шароварах, очень широких, почти скры
вающих ботинки, что создавало странное впе
чатление какой-то игрушечности фигуры часо
вого, и даже его карабин не только не спасал
дела, а как бы еще и подчеркивал ощущение то
го, что там внизу, у залитого светом морского
вокзала, стоит не живой человек, а этакий рас
крашенный оловянный солдатик.
В кофейне тоже были сплошь военные,
наверное, только французы, одеты они были не
в опереточные шаровары и плащи, а в обычную
морскую форму, которая похожа во всех евро
пейских странах. Бизерта — французская воен
номорская база, и этим все сказано.
Вон в высоком венецианском окне се
мейная сценка. И, на удивление, ее участники
еще не успели закрыть ставни. Почти во всех
домах, по обычаю, уже закрыты ставни или
опущены жалюзи, а эти забыли или подумали,
что раз окна выходят прямо на море, кто их
увидит? «О, это уже интересно!» Полный, лы
сый, усатый муж, опять же в голубом халате,—
значит, наверняка тунизиец, что-то кому-то го
рячо объясняет, разводит руками, топает нож
кой — «старый муж, грозный муж!». Тот или
та, с кем он говорит, возможно, где-то в глуби
не комнаты, Машенька ее не видит — «Ах, как
жаль! О-о, какой пассаж!» Что-то полетело
139
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
оттуда из невидимой глубины в грозного му
жа, он еле успел увернуться, бедняжка. «Да
это диванная подушка, маленькая диванная по
душка!»
А вот и Она, наконец, явилась на аван
сцене. «Какой гнев! Какие жесты! Настоящая
мегера! А до чего хороша — черные волосы рас
пущены по плечам, белый пеньюар распахнут
на высокой груди, искаженное гневом молодое
лицо пылает!» Она подходит к нему вплотную
и, что называется у нас, у русских, берет его за
грудки и трясет яростно, хищно. И он… ничего,
только, судя по толстым лиловым губам под тол
стыми черными усами, что-то лепечет в свое оп
равдание.
«Так вот она, угнетенная женщина Восто
ка! Значит, все это враки? Значит, и тут все, как
везде,— кого-то угнетают, а кто-то не дает себя в
обиду».
К слову сказать, во время своей даль
нейшей многолетней жизни среди тунизий
цев, да и в других арабских странах, Машень
ка не раз убеждалась в том, что роль женщи
ны, и в особенности матери, в мусульманских
семьях достаточно великаивнекотором смыс
ле Восток, может быть, ближе к матриархату,
чем Запад. На людях женщины бывают здесь
демонстративно покорны и даже раболепны
перед мужчинами, а когда двери за гостем за
крываются, частенько возникает совсем дру
гая реальность…
Машенька с восторгом наблюдала за тем,
как разворачиваются события в богатой спаль
не богатого тунизийца, а тем временем, отку
140
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
да-то из-за спины, чуть слева, подошли к ней
две дамы, остановились буквально в метре и, не
видя затаившуюся с биноклем Машеньку, про
должали свою беседу.
— Да, жизнь, я вам скажу, милочка, раз
ворачивает на сто восемьдесят градусов.
Усатый тунизиец на втором этаже ярко
освещенной спальни пытался перехватить тон
кие запястья своей мегеры, пытался поцеловать
ее в знак примирения, но та ловко увертыва
лась и не отпускала полы его голубого халата.
— Да, жизнь, я вам скажу, разворачивает
на сто восемьдесят градусов,— попыхивая папи
роской, говорила одна из дам.— Собственный
мой братец такой был ловелас, такой кутила и
мот! Сколько жена с ним натерпелась — ужас!
Все, бывало, плачет тайком, все его, барбоса,
прощает. Троих сыновей подняла. А ему все бы
ло не до нее и не до них. Все у него были ка
кие-то приключения, все она его спасала, все
откуда-то вытаскивала. А потом детки выросли
и на него стали не то чтобы плевать, а, как бы
это сказать, относиться к нему вполне «индэфэ
рэнтно»: «Да, папаT. Нет, папаT. Не знаю, папаT.
Не получится, папаT. Извини, папаT». И стал он
вдруг такой шелковый и такой жалкий, что так
и ходил последние годы за женой хвостом и на
каждое ее слово подобострастно поддакивал:
«Да, Маня, ты права! Да, Маня, ты права!»
А прежде иначе как дурой и не звал. Она креп
кая была, двужильная, а потом вдруг сильно за
болела и быстро померла. Так он, представляе
те, милочка, стал письма ей писать и закапы
вать в ее могилку.
141
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Не забывая разглядывать в бинокль ту
низийскую чету, Машенька мгновенно вообра
зила себе кладбищенский уголок где-то в Рос
сии, заснеженный могильный холмик и перед
ним какого-то старика на корточках, закапы
вающего голыми руками письмо, сложенное
треугольником, на манер писем с фронта. Как-то
и почему-то так вышло, что эта случайно услы
шанная история навсегда врезалась в ее созна
ние и с тех пор в течение всей жизни она вре
мя от времени видела сон с этим старичком,
закапывающим письма с этого света на тот
свет.
Дамы пошли дальше по кораблю, и Ма
шенька так никогда и не узнала, кто они бы
ли,— женщин-то и старых и молодых было на
корабле много. Правда, сиплый, прокуренный
голос говорившей дамы и это ее словцо «индэ
фэрэнтно» с тремя «э» вместо трех «е» и при
ятный запах хорошего табака так и остались
при ней на всю жизнь, вместе со старичком, за
капывающим письма в могилку, вместе с воню
чим запахом отработанных газов, выхлопывае
мых по всей бухте тарахтящими французскими
катерами.
А тем временем в тунизийской спальне
Она с такой яростью дернула его за полы хала
та, что бедный тунизиец чуть не остался в чем
мать родила. Машенька прыснула со смеху и,
словно услышав ее, засмеялись и те двое в туни
зийской спальне. Первой захохотала женщина,
а потом и мужчина, и вдруг, обнявшись, они
шагнули в глубину комнаты и скрылись из поля
зрения Машеньки.
142
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]