Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Весна в Карфагене. Роман. Части I-III
.pdf
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
Николь ловко встала на спину своего Сципиона
и подняла вверх руку, как бы приветствуя этот
прекрасный мир.
Машенька последовала ее примеру, и не
которое время они стояли так, на спинах плы
вущих лошадей, и салютовали радостям жизни
и солнцу, что опускалось все ниже и ниже к го
ризонту.
— Аллегоп! — вдруг вскрикнула Николь,
кидаясь головой в море.
— Алле! — нырнула вслед за ней Ма
шенька.
А кони, освободившиеся от наездниц,
с удовольствием повернули к берегу — силы в
них много, но пловцы-то они слабенькие.
Поныряв вволю, Николь и Машенька по
плыли рядом.
— А мы порядочно отплыли, смотри, ка
кие палатки маленькие,— сказала Николь.
— Да нет,— возразила Машенька,— здесь
самое большее метров двести, просто с воды
все кажется дальше.
— Ой, смотри, а солнца остался крае
шек,— обернувшись через плечо, сказала Ни
коль,— давай наперегонки, давай попробуем до
плыть до берега, пока оно не сядет, не утонет
совсем.
— Давай.
— Слушай, Мари, я сегодня хочу пода
рить тебе Фридриха.
— Ты что? Я не могу принять такой пода
рок!
— Не валяй дурака,— засмеялась Николь,—
все равно все будет твое, не сегодня, так зав
353
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
тра! — она нырнула и мощно поплыла под во
дой, чтобы успеть к берегу до темноты.
Машенька не придала значения ее по
следним словам, тоже нырнула, раз, другой,
третий, и так нырками чуть не догнала Николь,
выходившую на берег, как Афродита из пены
морской.
XL
После морских купаний на конях и приготов
ленной для нее Клодин ванной с благовония
ми и растирками Машенька спала, не шелох
нувшись. А под утро ей приснился неприят
ный сон. Приснилось, будто папаT Николь,
тот самый, что, с ее слов, был золотарем в
Марселе, вдруг едет со своей вонючей боч
кой и не гденибудь, а по Садовой улице ее
любимого города Николаева, едет среди бела
дня прямехонько мимо их адмиральского до
ма с колоннами и фасадом цвета топленого
молока (у Машеньки до сих пор в ушах стоит,
как добивалась мама от маляров нужного от
тенка: «Цвета топленого мо-лока! Вы что,
не видели топленое молоко?»). Так вот, едет
этот золотарь из Марселя, и мало того, что
его двуколка противно скрипит, а запряжен
ный в нее грязнобелый мерин тяжеловесно
цокает по мостовой, а бочка дурно пахнет,
так вдобавок ко всему безобразию папаша Ни
коль орет дурным голосом на всю улицу, да
еще порусски:
— Но-о, Лорд, но-о, скотина! Ходи весе
лей! — орет и звучно хлопает вожжами по крупу
своего старого мерина.
354
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
— К богатству! — решительно сказала Кло
дин, выслушав Машеньку.— Сон к богатству —
это как дважды два!
— А воняет-то до сих пор…— Машенька
потянула носом.
— Да, подванивает,— подтвердила Клодин,—
сейчас выветрится. На кухне канализация засо
рилась, пробивали.
— А-а, понятно,— улыбнулась Машенька,—
вот и все мое богатство…
— Нетнет, канализация здесь ни при
чем. Раз я сказала — к богатству, значит, к бо
гатству! Сон в руку! Могу с вами поспорить
хоть на сто франков! — торопливо протарато
рила Клодин и хитро улыбнулась какой-то сво
ей тайне.
— Что это вы, мадемуазель Клодин, так
таинственно улыбаетесь?
— Да так,— смутилась Клодин,— так про
сто… Мадам Николь уехала в Бизерту. Его пре
восходительство на службе. Сегодня у нас зва
ный ужин.
— Это еще в честь чего?
— Не знаю,— уклончиво отвечала Клодин
и поторопилась выйти из комнаты.
— Все-то вы знаете, мадемуазель Кло
дин, без вас здесь и муха не пролетит! — доб
родушно бросила ей вслед Машенька и не ста
ла задумываться о предстоящем званом ужине.
Званых ужинов она навидалась еще с малолет
ства столько, что они не были для нее чем-то
поражающим воображение. Ну, съедется, как
и у них в Николаеве, местная знать, ну, будут
стоять с умным видом группками по углам ог
355
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ромной гостиной, потом будут стучать вилка
ми и ножами, охать «как вкусно!», мужчины
станут говорить длинные речи с претензией
на остроумие, а дамы в это самое время шушу
каться между собой о форме рукавов, которые
вотвот и у них войдут в моду — «в Париже уже
носят», потом будут танцы в бальном зале,
а старики засядут за карты и станут рассуж
дать о политике, о том, кто куда назначен в
правительстве Франции, кого бы пора в от
ставку и т.д. Потом будет обязательное музици
рование, и Машенька с Николь исполнят пяток
хорошо удающихся им на два голоса неаполи
танских песен, а под занавес обязательно «Бар
кароллу» Оффенбаха. При этом аккомпаниро
вать им на рояле, и весьма неплохо, будет сам
губернатор. Нельзя сказать, что все подобное
уже наскучило или претило Машеньке, нет, пра
вильнее будет заметить, что она усвоила это все
так четко, что оно отскакивало у нее от зубов,
как вызубренный урок. Так-то оно так, но, в об
щем, довольно странно, что вчера Николь ни
словечком не обмолвилась ни о каких торжест
вах. Наверное, вдруг приехала какая-то шишка
из Парижа, и губернатор распорядился о сего
дняшнем званом ужине только вчера вечером.
Ладно, посмотрим, что там за шишка, что там
за ужин, и кто зван, и в честь чего? А пока луч
ше книжечку почитать, пойти сейчас в библио
теку и выбрать чтонибудь для души. Так она и
сделала.
Библиотека в губернаторском доме бы
ла большая и бестолковая, здесь на полках
все стояло вперемежку: рыцарские романы,
356
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
энциклопедии, словари, труды Цицерона, Ари
стотеля, Платона, книги по искусству, по ар
тиллерийскому делу, по навигации, несколь
ко библий в дорогих переплетах, такие же
роскошные тома Блаженного Августина «Град
земной» и «Град Божий», дешевые издания
современных авторов, которых «не касалась
рука человека»,— все они стояли даже нераз
резанные, был и обычный набор француз
ской классики XIX века: Гюго, Стендаль, Баль
зак, Додэ, Флобер, Мопассан, в основном то
же неразрезанные, не читанные никем ни
разу. Неожиданно в глаза Машеньке бросился
розовый томик Чехова в бумажной обложке,
Машенька тут же выхватила его из ряда дру
гих книжек, взяла с полки костяной нож, раз
резала несколько листков, пробежала глазами
несколько абзацев из «Степи» — нет, читать
Чехова пофранцузски было досадно и даже
как-то щекотно, приходилось хихикать нев
попад, в переводе частенько получалось что
то вроде: «Княжна Ванюшка сидела под раз
весистой клюквой». «Книги, Маруся, надо чи
тать в оригиналах, особенно хороших писа
телей,— помнится, говорила ей мама,— а при
переводе хороший писатель теряет гораздо
больше, чем плохой, потому что хороший пи
сатель это всегда полутона, это всегда то са
мое неуловимое „чутьчуть“, без чего нет на
стоящего искусства». Как всегда, дорогая ма
мочка была права, Машенька поставила на
место томик Чехова и взяла «Госпожу Бова
ри» Гюстава Флобера. Мама хвалила эту кни
гу, но прочесть ее в России Машенька не ус
357
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
пела. А издание у них в Николаевской домаш
ней библиотеке было то же самое, что и это,
точно в таком же темносиреневом муаровом
переплете с золотым тиснением фамилии ав
тора на обложке и на круглом корешке, так
что, взяв в руки книжку, на какую-то секунду
Машенька остро почувствовала себя дома,
в Николаеве, в своей домашней библиотеке.
Но чувство это быстро прошло, можно ска
зать, пролетело, словно дуновение ветра,
и снова вокруг была чужбина, пока еще доб
рая, сытная, даже веселая и обнадеживаю
щая, но всетаки чужбина. Машенька примос
тилась тут же, в библиотеке, на кушетке,
застеленной львиной шкурой, у высокого ве
нецианского окна с приоткрытыми створка
ми, сбросила туфли, подобрала под себя но
ги и села так уютно, так подомашнему, а по
том и прилегла калачиком, облокотясь на
подголовник, и побежала глазами по буков
кам, из которых складывались слова, строч
ки, абзацы, и оживал целый мир француз
ской северной провинции XIX века… В глу
хом нормандском углу, среди забытых Богом
ферм и городишек, Эмма Руо выходила за
муж за овдовевшего врача Шарля Бовари,
чтобы стать известной всему миру госпожой
Бовари.
Машеньке нравилось, как завораживаю
ще плавно, неспешно писал Флобер, она чув
ствовала всей душой, как медленномедленно,
но неуклонно затягивает ее книга. Через три
года, в Пражском университете, она услыша
ла, как один наш русский, весьма почтенный
358
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
профессор, так отозвался о «Госпоже Бовари»
и ее авторе: «Из пушки — по потаскушке!» «Ка
кой глухой,— подумала она тогда о почтенном
профессоре, считавшемся местным „властите
лем дум“,— какая у него глухая душа! Неужели
мужчины совсем неспособны понимать жен
щин? Но Флобер-то ведь мужчина? И Толстой,
и Чехов, и Пушкин? А они ведь все понимали,
да еще как! Неужели среди мужчин это удел
только избранных?»
Затекла шея — Машенька утомилась от
чтения в неудобной позе калачиком и вытяну
лась на кушетке во всю длину, прилегла пере
дохнуть минуткудругую, заложив страницы кни
ги указательным пальцем (мама в детстве раз и
навсегда отучила ее загибать уголки страниц) и
прислонив ее под бочок, чутьчуть передохнуть,
да так вдруг и уснула и сразу очутилась у себя в
Николаеве, в маминой спальне, где лежала на
маминой кровати распеленутая сестричка Са
шенька и пыталась затащить себе в рот боль
шой палец собственной ножонки в пухлых пе
ревязочках.
— Мамочка, можно я попробую ее пере
пеленать, я еще ни разу не пробовала?
— Попробуй, Маруся,— разрешила мама,—
даст Бог, и тебе когда-то придется пеленать сво
их, так что учись на сестренке.
— Ма, а смотри, она о чем-то так сильно
задумалась, даже ногу изо рта выпустила!
— Ага, задумалась, вон напрудила! — сча
стливо засмеялась мама (она еще смеялась в те
дни, известия о смерти отца еще не было).— Да
вай новые пеленки!
359
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Машенька очень старательно перепеле
нала сестричку во все сухое и прижала сверто
чек с ней к груди.
— Какая она хорошенькая, ма!
— Дай Бог! Только ты нянькай ее осто
рожно — это тебе не кукла.
— Ма, а какая она легонькая!
Мама повернулась лицом к Машеньке, ее
было видно так ясно… но тут «Госпожа Бова
ри», которую держала она, заложив пальцем,
упала на пол, и Машенька проснулась — с тяже
лым сердцем и жгучей обидой, что недосмотре
ла такой нечаянный, такой хороший сон. «Боже
мой, Боже мой,— сегодня ведь мамочкин день
рождения! Сегодня ей исполняется сорок лет!
Как же это я забыла? Все дни помнила, вчера
вспомнила, даже когда плыла под водой в море,
а сегодня — как отшибло!» Взгляд Машеньки
скользнул по большому письменному столу, ус
тавленному бронзовыми чернильницами, пресс
папье в виде венецианской гондолы, бронзовы
ми стаканами для карандашей и перьевых ручек
и еще массой безделушек хотя и ненужных, но
очень привлекательных, располагающих к уе
диненному размышлению. Обычно Машенька
делала за этим письменным столом домашние
задания, которые присылал ей вместе с кон
спектами лекций ее крестный отец адмирал Ге
расимов, или занималась изучением арабского
или русского языка с доктором Франсуа. Ма
шенька встала с кушетки, подобрала с пола «Гос
пожу Бовари», положила ее на прежнее место
на книжной полке, подошла к столу, села за не
го в привычное жесткое кресло с высокой спин
360
ВЕСНА В КАРФАГЕНЕ
кой, взяла стопку первоклассной губернатор
ской бумаги верже, обмакнула перо в бронзо
вую чернильницу в виде льва (здесь, в Тунисе,
очень любили львиные шкуры и всякого рода
безделушки с изображением царя зверей) и, не
задумываясь и не поправляя ни слова, стала пи
сать порусски размашистым, красивым почер
ком.
Здравствуйте, мои дорогие мамочка и сест
ренка Сашенька! Я очень люблю вас, скучаю и не те
ряю надежды разыскать вас на белом свете. Дорогая
мамочка, от всей души поздравляю тебя с днем рож
дения! Здоровья тебе, благополучия, чтобы Сашенька
тебя радовала, а я тоже не подведу, ты на меня наG
дейся, мамуся! Я удивляюсь, что до сих пор не писала
вам с Сашенькой писем — какая разница, дойдет или
не дойдет до адресата, сейчас или через тридцать
или хоть семьдесят лет? Главное — написать. Я увереG
на, что ты меня слышишь, мамочка! И я знаю, что
вы с Сашенькой живы и невредимы, я это чувствую
всем сердцем, всегда чувствую. Теперь я стану писать
вам непременно, может быть, и не часто, но как поG
лучится, по мере моей тоски по вас, дорогие мои, го
рячо любимые! Волею обстоятельств я живу теперь в
Африке, но в чудесном доме, среди чудесных людей.
Я учусь в Морском кадетском корпусе, где начальни
ком мой крестный адмирал Герасимов, а крестная
Глафира Яковлевна умерла еще в позапрошлом году и
теперь лежит здесь на русском кладбище, рядом с
сербским. Со мною тоже был случай отправиться
туда, но меня спасли эти самые люди, у которых я
теперь живу, а точнее, меня спасла хозяйка дома Ни
коль. Если бы вы знали Николь, или ее мужа генералG
G
G
G
G
G
G
361
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
губернатора (наверное, наш папаL занимал похожую
должность), или ее родственницу златокудрую Кло
дин, или необыкновенно интересного доктора Фран
суа, который уже почти выучил меня читать, гово
рить и писать поGарабски (доктор Франсуа знаток
здешних языков, он что-то вроде нашего Владимира
Даля). Если бы вы их всех узнали, то полюбили бы
точно так, как люблю их я. Они — французы, а я —
русская, но мы живем как одна семья. Конечно, мне
помогает мой французский, что вдолбила ты в меня,
моя любимая мамочка, но это не главное. Главное,
что эти люди вернули меня к жизни, особенно хозяй
ка дома Николь, которая своими руками вытащила
меня из бездны, я обожаю ее как старшую сестру, она
необыкновенно женственная, красивая, умная от приG
роды, с большим чувством юмора и очень несчастна
от того, что Бог не дает им с мужем деток. А муж
ее очень любит — это всем видно сразу.
Да хранит вас Господь! Вечно ваша!
Маруся.
G
G
G
G
P.S. Мамочка, сейчас я видела вас с Сашенькой во
сне. Ей должно быть три года? Как бы я ее нянчила!
Как бы мы с ней играли, Господи! Я буду искать вас
и ждать до гробовой доски! Я найду вас, мои люби
мые, мои единственные, мои ненаглядные!»
Чистые, облегчающие душу слезы катились по
щекам Машеньки, падали на письмо, и от этого
буквы в некоторых местах расплылись, и следы
слез так и впечатались в плотную высококачест
венную бумагу на многие десятилетия.
«Если бы мы все были дома, в России,
и не было бы этой проклятой революции, то
362
G
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]