Собрание сочинений в десяти томах. Том третий. Тайные милости. Роман

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

которых у нас край непочатый и в экономике,

ив природе, и в человеке — везде. А мы даже и не подозреваем об этих тайных милостях! А вот подрастут твой Сережка, моя Лялька и скажут: «Богаты мы, едва из колыбели, ошибками отцов

ипоздним их умом». А может быть, и как-нибудь попроще, двумя-тремя словами...

XXVI

Неожиданно они набрели в прибрежном лесу на угольный курень. Точь-в-точь такой, как в старинные времена: с поросшей жухлой травою землянкой на краю вытоптанной, выбитой до темно-серого стеклянного блеска поляной, с длинной корытообразной ямой посередине, в которой тлели закиданные слоем земли, томились под пеплом, заглушающим жар, тополевые пни. Пять или шесть мощных ветвящихся корнями пней еще дыбились рядом с ямой в ожидании своей участи. Тут же играл на солнце широкий острый топор с длинным топорищем, видно, очень удобный в работе, надежный. Береза в здешних местах не росла, и, значит, за неимением лучшего, рубили на угли высокие столетние тополя, каких было здесь в недавние времена немало. Сначала рубили деревья, а теперь добрались и до корчевания пней. То-то на подходах к куреню яма на яме, они еще гадали с Катей, откуда их столько.

В воздухе сухо пахло горячей золой, в яме глухо потрескивало, чуть слышно шуршало — там шла своя работа, свое преобразование одной формы в другую, чем-то похожее и на людскую жизнь, томящуюся под пеплом, нацеленную на конечное сгорание, но вечно надеющуюся на спасение. Земляная покрышка кое-где полопалась, не

331

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

выдерживая внутреннего жара, и сквозь паутинку расслоившейся земли сочился синий дымок, по вкусу похожий на самоварный, навевающий память о стародавних чаепитиях, о размеренной жизни пращуров, освященной неколебимой верой в труд, правду и красоту, одухотворенной неистребимой надеждой на лучшее будущее для детей своих, внуков и правнуков.

Несмелый верховой ветерок трепетал в верхушках обступивших полянку подбористых буков, словно литые, матово-гладкие их стволы отсвечивали светлой прозеленью; от всего их ладного, крепенького облика сквозило здоровой молодостью, чистотой, строгостью твердой породы. Высоко в бирюзовом небе теснились легкие кучевые облака, видно уже опустевшие, пролившиеся дождем где-то в других краях или еще не успевшие набухнуть.

У самого Катиного лица, напугав ее, пролетела оса, мелко дрожащая от напряжения собственного полета, двоящаяся перед глазами, тяжко брунжащая, верно, под грузом взятка, может быть, последнего в этом году, — дело к осени.

«Ху-до! Ху-до!» — вдруг прокричал где-то совсем близко удод, и Георгий тотчас вообразил всю его ярко-пеструю, необыкновенно важно покачивающую хохолком, уныло пророчащую на лесных пустошах, перебегающую от дерева к дереву, дурно пахнущую клоунскую фигурку.

Сбитая из почерневшего от времени горбыля, низкая дверка землянки вдруг отъехала, кособоко покачиваясь на единственной ржавой петле, привычно прочертила по земле выбитую дугу, и из темной дыры показалась кудлатая черная голова неизвестного, оказавшегося углежогом.

Он вылез из землянки на четвереньках, а когда

332

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

поднялся на ноги, перед Катей и Георгием предстал молодой двухметровый гигант. Черная майка, едва ли не приросшая к его телу за давностью лет, подчеркивала необыкновенно покатые плечи, переходящие в толстый и высокий ствол шеи, удерживающей маленькую, со срезанным подбородком, узкую и необыкновенно кудлатую голову; землисто-черного цвета пятнистые галифе плотно облегали толстый откинутый зад и толстые икры длинных ног с огромными босыми ступнями. Верзила жмурился от яркого света, и потому на его исполосованном сажей потном лице были хорошо видны лишь толстые мокрые лиловые губы. Наконец он открыл глаза как следует. Они у него оказались угольно-черные с красными со сна белками. «Траурные», — насмешливо подумал Георгий, стараясь подавить разливающийся в груди противный, колющий холодок. Не обратив на него ровно никакого внимания, верзила впился этими своими глазищами в Катю, как бы всасывая, вбирая ее всю с головы до ног. Особенно он задержался на ногах, обхватывая, обнимая ошалевшим взглядом ее бедра, а затем долго, немигающе целясь в разрез между полами Катиного халатика. Он смотрел так отрешенно, так длительно, что Георгий решился заслонить Катю собой, шагнув к верзиле и протягивая ему для знакомства руку.

Ладонь Георгия утонула в широкой, как совковая лопата, пятерне углежога, и по тому, каким вялым было его рукопожатие, опытный Георгий понял, что перед ним человек огромной физической силы.

— А для чего уголь? — спросил Георгий, чтобы сказать что-нибудь ради приличия и уйти подобру-поздорову, — очень уж не понравился ему похотливый, неуправляемый, всасывающий

333

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Катю взгляд углежога, его свисающие вдоль тела длинные гладкие корневища могучих рук, топор, поблескивающий на земле. — Так для чего уголек?

— На подводе приезжают, — пожал мощными покатыми плечами углежог, задумался и добавил: — Дядя Ахмед сказал, лесничий...

Десять лет работал он в местном леспромхозе, валил старые, указанные ему лесничим дядей Ахмедом тополя, корчевал пни, жег в яме, раз

внеделю приезжали за углем на подводе, а для чего все это делалось, он никогда не задумывался. Вопрос Георгия ошарашил молодого углежога настолько, что он еще долго плямкал толстыми лиловыми губами, раздумчиво чесался в забитой золой голове и после того, как Георгий и Катя торопливо скрылись за деревьями.

— Дебил какой-то, — прижимаясь к Георгию, нервно усмехнулась Катя. — Я так испугалась, думала — сейчас кинется на меня, и все...

— Ну уж, так и кинется, — неискренне сказал Георгий, оглядываясь в сторону куреня с тайной мыслью, не крадется ли углежог следом, присматривая одновременно беглым взглядом какую-ни- будь дубинку на всякий случай. Холодный липкий страх завладел Георгием еще в ту минуту, когда показалась из землянки черная кудлатая голова углежога, и сейчас ему было стыдно в этом признаться не только Кате, но и самому себе. Давно с ним такого не было — с детства, когда он залез однажды на высокую трансформаторную будку с нарисованными белилами костями и черепом на серых железных дверцах, а потом вдруг увидел в щель между створками, как проскакивают

вутробе трансформатора синие искры, и понял, что не сможет слезть назад. Когда лез, не боялся, а тут вдруг явился страх, что его непременно убьет

334

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

электрическим током, — непобедимый, животный страх. Прыгать было высоко — метра четыре, притом на асфальт, но другого выхода он не видел, — отбил босые пятки, падая, сшиб до крови локоть, но остался жив и в общем целехонек.

Наконец они вышли из леса на открытый берег. В лицо ударило морским ветерком, свежестью, простором, и сразу захотелось перевести разговор на что-то такое же большое, значительное, как море, как сама жизнь, и, стараясь победить в своей душе страх перед углежогом, безотчетно унизить его грубую силу, Георгий сказал:

— Представляешь, он даже не знает, для чего уголь, для чего он живет и работает, ради какой конечной цели!

— А ты знаешь? — вдруг, посмотрев на него с обезоруживающей улыбкой, спросила Катя.

— Я...

Катя сняла сабо, джинсовые с лиловыми розочками, и пошла, разбивая босыми ногами белую кромку прибоя, показывая всем своим видом, что она не настаивает на ответе, она понимает — не так все просто, как кажется.

XXVII

«А ведь Катя права! Конечно, я отличаюсь от углежога, но так ли велико наше различие?»

Вопрос этот ударил в сознании Георгия неожиданно, как ударяет на краю неба зарница, как дергает ток, когда вдруг стукнешься локтем.

Пологие, накатистые волны с шипением отбегали по зеркально светящемуся песку, на котором лопались радужные, ослепительные пузыри и от плотной, мокрой глади которого веяло йодистой свежестью всего моря, радостью целой жизни, ды-

335

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ханием полного счастья, которое дается человеку только раз, один-единственный. Вдруг взблеснула серебристым боком укаченная тарашка, и тут же ее накрыло пеной новой волны, подсекло отливной тягой и, вертя, утащило в пучину. Точно так же, как унесло взбаламученной водою тарашку, смывало навсегда следы босых Катиных ног.

С неиспытанной прежде горькой нежностью ловил Георгий глазами мельканье шершаво-свет- лых от морской соли, словно налитых Катиных икр, блеск ее омываемых водою тонких щиколоток, легкое покачивание бедер, движение цветастого халатика по всей спине, раздуваемые моряной тонкие русые волосы, темные у корней, там, где обнажался под ветром беззащитный затылок, всю ее молодую, чистую стать, все ее существо, показавшееся Георгию как никогда родным.

Она шагала метров на десять впереди него легко и свободно, крепко ставя ноги в прибойной кромке, печатая шаг за шагом молодой четкий след, тут же смываемый неотступными волнами.

Вдали за деревьями мелькнула оранжевая палатка. До нее оставалось пройти лишь бывший рыбозавод. Остовы лодок, обкрошившиеся бетонные чаны для засолки рыбы, заросшее выгоревшей травой полотно узкоколейки, поломанная лебедка с кривой ручкой ворота, тяжело просевший

впесок полусгнивший баркас, а под его кормою,

вприбойном кружеве пены, торчащая, как клык, кованая лапа трехпалого якоря — все это крупнело на глазах, приближалось неотвратимо... Еще одна серебристая рыбка мелькнула в опадающей на берег волне, и Георгий кинулся поймать ее, но ухватил между пальцами лишь поднятый со дна зернистый песок. А Катя тем временем поравнялась с баркасом. Забредая в прибойную полосу,

336

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

чтобы обойти его с моря, она вдруг потеряла равновесие, нелепо взмахнула руками, отбрасывая от себя сабо, как будто пытаясь ухватиться за воздух, и, подсеченная новой волной, опрокинулась навзничь, ударясь затылком об острие торчащего из закипевшей волны трехпалого якоря...

К полудню следующего дня все формальности были исполнены.

...Выяснилась спасительная для Георгия подробность (мир тесен): Катина соседка по поселку самовольщиков — самый близкий ей там человек — тетушка Патимат оказалась дальней родственницей старого Сулеймана. Он не раз навещал ее, видел Катю и угощал ее Сережу яблоками из детдомовского сада. Старый Сулейман предложил выдать погибшую за гостью его семьи, приехавшую на отдых, и похоронить в ауле.

— Уезжай. Теперь ничего не изменишь, я все сделаю сам, а мальчика возьму к себе. У меня своих шестеро и целый детдом — я его никогда не обижу, не бойся, — скороговоркой уговаривал он Георгия, постукивая по его плечу Катиным паспортом под пыльной яблонькой во дворе райцентровской больницы, где должно было производиться вскрытие трупа.

Георгий ничего не ответил, только покачал головой.

В нагретом августовским солнцем воздухе тяжело пахло формалином.

На трансформаторной будке возле морга чирикал воробей, белели нарисованные на серых дверцах череп и перекрещенные под ним кости.

— Здесь, в районе, все мои кунаки, — убеждал Сулейман, — зачем тебе портить свою жизнь?! Никто про тебя не узнает, ты меня понимаешь?!

337

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Георгий отрицательно покачал головой. Директор детского дома Сулейман дал в рас-

поряжение Георгия машину — тот самый древний ЗИС, на котором подвозил их недавно (в той, прежней жизни) мальчик-полководец, так похожий на Катиного Сережу.

Георгий сел в кузов, к гробу.

Выехали на шоссе. До города оставалось семьдесят километров.

Кажется, светило солнце.

Кажется, навстречу пронесся «Икарус» АлиБабы с портретом Лермонтова на лобовом стекле.

Монотонно гудели под гробом колеса. В днище кузова постреливали камешки, точно так же, как постреливали они еще недавно под живой Катей. Сквозь пелену сонной одури, покачиваясь на волнах, словно уточки-крачки, уплывали в море маленькие джинсовые сабо на толстой деревянной подошве — все дальше и дальше уносило их от берега.

Монотонно гудели колеса под днищем кузова. Слипались веки. Казалось — если заснуть, все счастливо поправится и он увидит Катю живой. Ничего, что рядом ее гроб, ничего — это все наваждение, все сон. Надо уснуть — один сон победит другой, и Катя вернется.

Прозрачные перистые облака равнодушно скользили в высоком небе, отлетали назад, к морю, к дням бывшей жизни.

Погибла Катя — случилось все, что было предначертано свыше. И теперь он, Георгий, ехал навстречу новой, наверное, долгой и уже, казалось, совсем не нужной ему жизни.

1981–1982

ОТ АВТОРА

Многие литераторы прошли школу газетной, радиоили телевизионной журналистики. Это очень интересная, порой трудная, нудная, а то и ненавистная, но очень важная школа поденки. Журналистика заставляет пишущего знакомиться с такими сторонами жизни

ис такими профессиями, с такими головоломками, с которыми любой человек и не смог бы, и не стал бы знакомиться просто так – из праздного любопытства.

Вжурналистской поденке вырабатываются навыки, абсолютно необходимые и в литературной работе, например умение ставить задачу и исполнять ее в жесткие сроки, а также, что особенно важно, умение разговаривать с людьми, вникать в их жизнь.

Я написал многие десятки статей разного характера. Например, общественно-социальная структура романа «Тайные милости» основана на большом цикле моих статей о водоснабжении областного центра

ио тех проблемах, которые были 40–45 лет тому назад. Слушая иногда сегодняшний телевизор, хочешь не хочешь, а слышишь, что по существу ничего не изменилось, хотя вместо советской власти на дворе давно антисоветская. А если, например, в том же ком-

339

ОТ АВТОРА

мунальном хозяйстве что и изменилось, то, увы, не

влучшую сторону.

Уменя не сохранилось ни одной из этих моих статей, которые читал весь город. Я помню, как люди заинтересовались тем, чем все мы не привыкли интересоваться, а просто принимали как данность. А то, что у меня нет этих статей, как нет даже и некоторых моих книг, – это всего лишь результат моей личной расхлябанности, того, что я долго жил без своей квартиры и путешествовал со своими двумя «летающими» чемоданами по домам творчества, которые, к счастью, тогда были в Союзе писателей СССР в большом количестве.

Роман «Тайные милости», конечно, не о воде и не о водоснабжении областного города, хотя этому вопросу и уделено там немало страниц. Роман, как и подобает роману, о людях, об их взаимоотношениях, о причудливом переплетении интересов.

Почему «Тайные милости»?Во всем известном рассказе, а по существу романе А.П.Чехова «Дама с собачкой» не зря сказано о том, что всякое личное существование человека, как правило, держится на тайне, которая радует его душу и помогает жить.

Эти маленькие тайные милости, эти наши сокровенности очень важны для каждого из нас. Помимо того, мы все живем тайными милостями свыше, о многих из которых даже и не задумываемся. Разве воздух, вода, земля под ногами не тайные милости? А сколько вредоносных глупостей делают люди, как отравляют среду своего обитания. И все пока сходит нам с рук. Разве это не еще одна тайная милость?

Почему сейчас я пишу все это?

Не знаю. Может быть, потому, что у меня осталось впечатление, что роман «Тайные милости», вышедший тридцать лет тому назад, был тогда как бы не ко времени или, как принято говорить сейчас, оказался «неактуальным». Кому-то и сейчас он может показаться «неактуальным», а ведь счет пошел уже не на десятки лет, а всего лишь на считанные годы, когда проблема питьевой воды, водоснабжения всех нас возьмет за

340