Собрание сочинений в десяти томах. Том третий. Тайные милости. Роман

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Минут через десять он вернулся с полной полиэтиленовой канистрой воды.

— Родниковая! Возьми кружечку.

— Какая прелесть! — воскликнула Катя, отхлебнув из кружки. — Не то что в городе.

— Были бы мы не такие растяпы — большая половина города пила бы эту воду, — сказал Георгий. — Родники здесь отличные, но их нужно восстанавливать. Я это дело обеспечу.

Сборы заняли уйму времени; уже совсем стемнело, когда два туго набитых рюкзака — один большой, а другой поменьше — встали в дверях домика.

Ужинали при керосиновой лампе. Георгий вынул из портфеля бутылку марочного коньяка.

— Давай вместе выпьем, посмотрим, какая ты пьяная! — Георгий обнял Катю, поцеловал ее в висок, в сладко пахнущие волосы. — Ну что, будем коньяк из кружки — по-французски?

— По-французски, — засмеялась Катя. — Ой, а я пьяная — хулиганка, я тебя побью, не боишься?!

— Боюсь, но все равно выпьем.

Так они сидели в тишине дачи, при желтом свете керосиновой лампы в домике, который Георгий сделал своими руками, — все было здесь настолько настоящее, милое, свое, что он подумал, глядя на зарумянившуюся Катю: «Как, оказывается, хорошо, когда рядом желанная женщина и никуда не нужно спешить, — век бы так жил!» Георгий снова почувствовал себя молодым, смелым, сильным, и вся жизнь, казалось, пошла по новому кругу, с чистой страницы.

Заснулибыстро,ещедополуночи,подтурчание лягушек на дальней канаве и противный звон одинокогокомара,наконецнасытившегосяихкровью.

Когда, проснувшись перед рассветом, Георгий открыл глаза, Кати рядом с ним не было.

301

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Настороженно оглядев темную комнатку, Георгий собрался с духом и, споткнувшись о стоявшие у самых дверей рюкзаки, вышел за порог.

Слава аллаху, Катя сидела под яблонькой на огромной покрышке «Икаруса» в халатике, распахнутом на высокой груди, босиком.

— Ты как Ева под древом познанья добра и зла, — вздохнув с облегчением, добродушно усмехнулся Георгий.

Машинально запахивая халатик и убирая с лица русую прядь волос, Катя потянулась к ближней ветке, сорвала еще зеленое яблочко, чуть надкусила и с лукавой улыбкой подала Георгию.

Он принял ее игру, взял запретный плод и, откусив с хрустом большую его часть, изрек набитым ртом торжественно и шепеляво:

— «И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы; добрый перед Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею». Так говорит нам Екклесиаст, или проповедник.

— Откуда это?! — пресекшимся от восхищения голосом спросила Катя.

— Из Библии.

— Ты знаешь Библию?!

— А что тут удивительного — все-таки я историк, после института даже собирался поступать в аспирантуру и писать диссертацию по научному атеизму. Библия — историко-литературный памятник. Почему же мне ее не знать?

— Да, конечно, — неуверенно сказала Катя, возвращаясь мысленно к своему сокровенному, к тому, о чем думала до появления Георгия.

— Скоро начнет светать. Уже розовеет небо, — потягиваясь, расправляя затекшие плечи, проговорил Георгий.

302

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

— Наверное, — безучастно согласилась с ним Катя.

С наслаждением ступая босыми ногами по темной от росы садовой дорожке, Георгий прошел в дальний угол участка, к фанерной будке.

Катя проснулась давно и уже минут сорок сидела здесь, в садике, на высокой резиновой покрышке. Она проснулась оттого, что Георгий довольно внятно проговорил во сне: «А мне плевать, что скажет Марья Алексеевна!» Катя поняла, что он спорит с кем-то из-за нее, отстаивает свою свободу, бунтует, и ей стало жаль Георгия до слез, как будто он был ее маленький, беззащитный забияка Сережка. Когда в интернатском драмкружке они ставили «Горе от ума», Катя была суфлером и хорошо помнила многие реплики этой комедии. Мир был еще погружен в предрассветное оцепенение — ни ветерка, ни звука, — и в этой глухой тишине Катя ощутила особенно явственно, почти физически, подспудную, томительную работу своей души. Она думала о жене Георгия, которую никогда не видела, но боялась, потому что чувствовала себя виноватою перед ней; о Сережке, как казалось, брошенном ею в садике; о том, как легко и спокойно с Георгием, понимающим все с полуслова; о том, как ей теперь сладко и страшно жить, когда душа разрывается на части между Сережей и Георгием, между долгом и радостью, между понятием порядочности, прочно жившим в ее сознании с ранних лет, и не подвластным ей, горячечным желанием видеть, слышать, осязать Его, постоянно, всегда, как будто свершилось над ней старинное русское заклятье, которое заучила она когда-то в драмкружке, но даже вообразить себе не могла, что именно так оно и бывает — буква в букву, ничего лишнего или лживого не

303

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

придумывает народ. «Вставайте вы, матушки три тоски тоскучие, три рыды рыдучие, и берите свое огненное пламя; разжигайте рабу (Екатерину), разжигайте ее во дни, в ночи и в полуночи, при утренней заре и при вечерней. Садитесь вы, матушки три тоски, в ретивое ея сердце, в печень,

влегкия, в мысли и в думы, в белое лицо и в ясные очи, дабы раб божий (Георгий) казался ей пуще света белаго, пуще солнца краснаго, пуще луны господней; едой бы она не заедала, питьем бы она не запивала, гульбой бы не загуливала; при пире она или при беседе, в поле она или в доме, — не сходил бы он с ея ума-разума». Так оно и было. Так и казался он ей — «пуще света белаго, пуще солнца краснаго», так и «не сходил с ея ума-разума»...

— Ну что, будем собираться? — спросил Георгий, подходя к Кате. — Эх, а деревья вчера с вечера мы так и забыли полить!

— Польем сейчас. — Катя поднялась с покрышки.

— Это часа на полтора.

— А куда нам спешить, поедем чуть позже. Беги открывай воду, а я пока соображу завтрак.

На канаве у распределительной задвижки еще никого не было в этот ранний час. Георгий приподнял общую тяжелую задвижку из железа, ловко всунул под нее набрякший деревянный брусок, густая илистая вода со звучным чмоканьем хлынула в образовавшуюся щель, омыла ему руки и, набирая скорость, потекла по канавке

внужную сторону, чтобы разойтись потом на два рукава — к участку Георгия и к участку Али-Бабы, а там уже и под каждое дерево, под каждый куст по иссушенной зноем земле.

Позавтракав, они уложили под матрац на застеленные газетой доски кровати свою городскую

304

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

одежду — сначала костюм Георгия, а поверх него платье Кати, аккуратно прикрыли все вытертым байковым одеялом.

— Ну вот, — сказал Георгий, — вернемся, а все у нас будет выглаженное, все с иголочки!

— Умница, — засмеялась Катя, — а куда туфли? — Туфли? Давай-ка положим их в покрышку

от «Икаруса».

Георгий завернул свои и Катины туфли в газету и спрятал сверток в огромной утробе покрышки, возвышавшейся под яблонькой словно круглая скамья.

Они вышли на шоссе в начале седьмого утра. Голосовали недолго, скоро притормозил около них крытый рваным брезентом грузовичок. Договорились, что шофер довезет до поворота с трассы, который и был им нужен, откуда лежал путь к заветной цели, к райскому уголку в субтропиках на берегу моря. Георгий забросил в кузов рюкзаки, подсадил Катю, взобрался сам.

— Какая прелесть! — вскрикнула Катя, увидев на полу кузова ворох свежескошенного сена.

В ту же секунду шофер рванул с места машину. Катя повалилась на подхватившего ее Георгия, и, хохоча, оба упали на мягкую душистую подстилку. Им были видны лишь улетающие назад прозрач- но-белые перистые облака да слышен убаюкивающий шорох колес по залитой гудроном мелкой щебенке, нарочно разбросанной ровным слоем по всей трассе, проложенной в узком коридоре между горами и морем, в том самом, по которому, тяжело пыля, ступали некогда в походе на Индию фаланги самого Александра Македонского.

— Господи, как хорошо! — громко сказала Катя.

Исердце Георгия благодарно дрогнуло,

ион ощутил всей душой свободу и легкость,

305

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

которых не было у него давным-давно, чуть ли не с детства.

Высоко в светлом, солнечном небе улетали вдаль длинные причудливые султаны облаков, время от времени постреливало по днищу кузова камешками, гудели под их головами колеса, хлопал на встречном ветру порванный брезент, сладко пахли у самого лица свежескошенные травы, клонило ко сну, и, сами того не замечая, они задремали, держа друг дружку за руки, как будто боясь расстаться во сне. Очнулись оттого, что машина резко остановилась, — оказалось, доехали до нужного им перекрестка.

После внезапного сна было трудно стоять на земле, покалывало в ногах, шатало. Перед глазами плыло и двоилось еще не различимое как следует пространство — небо, степь, лента шоссе, черно и влажно лоснящаяся на солнцепеке.

— Вот и приехали. Отсюда до нашего местечка километров двадцать пять.

— Ого! — удивилась Катя.

— Да. Придется ждать еще одной попутки. — Жара, — сказала Катя, — пить хочется. Ой,

а мы, кажется, забыли воду! — Она присела на корточки перед рюкзаками, обшарила их накладные карманы. — Забыли...

— Ничего, перетерпим, — утешил ее Георгий, — лишь бы была попутка. — И в ту же минуту, словно по команде, одна из машин на шоссе притормозила у перекрестка, свернула к ним на проселок. Георгий поднял руку.

За рулем старого, почти древнего по нынешним временам, но хорошо выкрашенного и ухоженного ЗИСа сидел чернявый мальчик.

— Я до детдома, дальше не поеду, — сказал он, приостанавливая грузовик около Кати и Геор-

306

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

гия. — Не обижайтесь, молоко везу, боюсь — на жаре прокиснет.

— Ладно, нам оттуда недалеко, — согласился Георгий. — А ты не у Сулеймана работаешь?

— У него, — просиял мальчик, — я там живу. Жду армию. Десятилетку в этом году окончил. — И он горделиво взглянул на Катю: дескать, не думай, что если меня из-за баранки не видно, то я маленький. — Рюкзаки бросьте в кузов, а сами в кабину, здесь места хватит, — добавил он строгим, командным тоном.

Георгий забросил рюкзаки в кузов, к горячо сияющим на солнце алюминиевым бидонам, подсадил в кабину Катю, влез сам, захлопнул дверцу.

Мальчик плавно, уверенно тронул машину с места.

— А чего не поступаете в институт? — спросила Катя, приглядываясь к его чистому детскому личику с большими черными глазами, с темными, прилипшими ко лбу волосами, к его лопоухим, просвечивающим на солнце ушам.

— Не хочу в институт. Я хочу в военную академию.

— Ну, в академию?

— Не хочу сейчас, — приветливо и неожиданно твердо взглянув ей в лицо, отвечал мальчик. — Сначала я хочу отслужить как солдат, а потом учиться на офицера. — Он ловко вывернул руль, объезжая колдобину на пыльной дороге. — В наш университет или в сельхозинститут Сулейман меня может устроить запросто, но я не хочу. Сулейман всех наших устраивает — у него везде знакомые.

— Знаю, — подтвердил Георгий, — Сулейман — большой человек.

— Еще бы! — просиял мальчик и продолжал словоохотливо: — У меня свой план. Сейчас мне скоро

307

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

семнадцать, год я поработаю дома, Сулейман не выгоняет, подготовлюсь к армии — физически,

ипо специальности, и по общему развитию, — мне еще много надо прочитать, одних жизнеописаний двадцать семь; потом надо освоить кой-какую технику, радиодело, стенографию. Я, конечно, все это знаю, но надо улучшить. Потом два года в армии — желательно в погранвойсках, а еще лучше — куда-нибудь в настоящее дело.

— Куда это? — удивилась Катя.

— Ну, — мальчик пожал худенькими плечами в сарпинковой рубашке, выношенной до такой степени, что она просвечивала на лопатках, — всегда есть локальные войны.

— А кем же ты хочешь стать — летчиком, инженером, связистом? — с любопытством спросил Георгий.

— Я? — мальчик взглянул на него снисходительно, непреклонно. — Полководцем. Поэтому

инужно пройти весь путь — от рядового солдата. Они все были низенькие: Суворов, Наполеон, Жуков, Македонский, — добавил он то, что, видимо, давно и горячо его волновало, что поддерживало его веру в себя.

— Македонский, пожалуй, был высокого роста, — неуверенно возразил Георгий, — насколько мне известно...

— Низенький, — убежденно оборвал его мальчик, — все они были низенькие. Это потом в статуях их преувеличили.

— Но если будет война, она будет атомная, без полководцев, — сказал Георгий. — Нам останется завернуться в простыни и тихо ползти к кладбищу.

— Это романтический взгляд на вещи, — как по писаному парировал мальчик, — полководцы будут нужны и после ядерного удара.

308

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Вдали, чуть в стороне от пыльных садов селенья, замелькали знакомые Георгию красные черепичные крыши детдомовских строений.

Высадив их у обочины, будущий полководец отказался взять деньги за проезд.

— Привет Сулейману! — поднял руку Георгий. — Спасибо! — просиял мальчик.

— Чем-то похож на твоего Сережку, — сказал ему вслед Георгий.

— Очень похож, очень. Я все время только об этом и думала, — подтвердила Катя. — А кто такой Сулейман?

— Сулейман — директор детдома. Действительно великий человек. А детдом у них удивительный. И гранатовый сад в двадцать гектаров, и корпуса спален стоят в этом саду — двенадцать корпусов. Я когда работал в молодежной газете, печатал о нем статью, с тех пор мы кунаки. Не дай бог узнает, что я был в этих местах и не зашел, — обида будет! Дети за ним как за каменной стеной. А вся обслуга у него в детдоме из бывших воспитанников: повара, водители, завхоз, бухгалтер, кочегары, завпрачечной. Кстати, такую себе прачечную и баню отгрохал, что и не в каждом городе есть! А посмотрела бы, как он устраивает своих питомцев в техникумы, в институты, в училища. Самых способных, двух-трех, оставляет доучиваться до десятого класса, а потом толкает их в институты. Ты бы посмотрела — во время приемных экзаменов сидит, как настоящий родитель, на жаре, болеет вместе с другими родителями под дверями университета или института. В прошлом году приволок мне домой взятку, — Георгий улыбнулся, хмыкнул радостно, — самую настоящую — два ящика отборных яблок. Пришел домой просить, чтобы я протолкнул одного его парня в художе-

309

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ственное училище, говорит — талант, пять лет у него стенгазету оформлял.

— Ну что, протолкнул? — Катя взяла Георгия за руку, и они пошли, как дети, рука в руке. — У нас в интернате тоже был похожий человек — Вера Георгиевна Радченко. Мы ее очень любили...

— Протолкнул, протолкнул я того парнишку, — прервал ее на полуслове Георгий, — оказался действительно способный. А полководец, что нас подвез?!

— Полководец отличный. — Катя задумалась, вспомнила своего Сережку, как бежал он ей навстречу по дорожке детского сада, как упал и разбил нос, как долго не могли унять его алую, чистую кровь.

Они шагали бесполезной землей междуречья, усеянной мелкими камнями, поросшей кустами тамариска,пустыннойземлей,лишьизредкаосвеженной зелеными островами высоких дубов. Но и там, под этими дубами, воды не было. Видно, могучие деревья впитывали в себя воду с весны, запасались ею на долгое лето. Под одним из таких дубов сделали короткий привал, поели помидоров, которые нашлись среди запасов еды, и двинулись дальше.

После помидоров пить захотелось еще сильнее, пот застилал глаза, щипало веки, под мышками на рубашке образовались соляные круги. Губы пересохли от жажды, во рту было до противности сухо, начинало постукивать в висках. А Георгий все дразнил Катю родником:

— Чудесный, метрах в двухстах от моря, в субтропическом лесу, мощный, ледяной, а вкус у воды — я тебе передать не могу!

— Ну, не дразни! — взмолилась Катя. — Я, кажется, ничего в жизни так не хотела, как хочу сейчас глоток воды!

310