Собрание сочинений в десяти томах. Том третий. Тайные милости. Роман

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

— А я-то дурак, — сказал Георгий, — почти три месяца с утра до вечера занимался водой, все про это дело выяснил и никаких выводов для себя не сделал, как будто лично меня это и не может коснуться.

— А какие ты мог сделать выводы? — Пару фляжек на пояс.

— А-а, нам сейчас хватило бы даже одной, даже теплой, даже горячей от солнца.

Море было за лесом, а до леса, казалось, рукой подать, но они все шли, шли, а он все отодвигался и отодвигался. Георгий ошибся в расчетах: от развилки, где высадил их будущий полководец, до побережья оказалось не три, как он обещал Кате, а все шесть километров. Только к полудню они наконец вошли в благодатную тень леса.

— Водичка скоро? — нетерпеливо, жалобно спросила Катя.

— Скоро. Мы точно вышли. Я боялся, что заблудимся. Здесь заповедник — точно. Чуешь: пахнет влагой, гнилой древесиной... Он где-то рядом. — Георгий пристально вгляделся в просветы между высокими деревьями. — Вон! Где на дереве качели из лиан — это сулеймановские ребятишки качаются, когда сюда приходят. Точно. Родник!

Запруда была разрушена, вернее — выпало

вней несколько камней. Родник вытек в это отверстие наружу под деревья и пропитал водой довольно большую площадь; казалось, что если ему проложить русло, то он в силах добежать до самого моря; волны прибоя были не слышны сейчас,

вбезветренную погоду, но до берега оставалось рукой подать. Сбросив с плеч рюкзаки, они легли, упершись ладонями в камешки на дне родника,

впрошлогодние палые листья, и пили до тех пор, пока не заломило в затылке.

311

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

XXIV

Они разбили палатку метрах в пятидесяти от кружевной кромки прибоя, под высоким раскидистым тополем с обнажившимися корнями, вымытыми песком и ветром до костяного блеска. Надувные матрацы пришлись как нельзя кстати, лежать на них было мягко и привольно. Катя быстренько навела в палатке уют, растыкала по местам все вещи, так что они не лезли в глаза, аккуратно разложила на широкой льняной салфетке еду. Они перекусили с дороги и решили вздремнуть полчасика, а потом уже «осматриваться по сторонам». Но как-то получилось само собой, что заснули мертвым сном и спали до лиловой вечерней зари, до дымных сумерек, чернеющих с каждой минутой. Так что, пока встали, пока сбегали к роднику умыться, уже сияла ранняя южная ночь.

Вынув из сумочки наручные часы и разглядывая их стрелки при свете восходящей над морем луны, Катя никак не могла понять, что с часами.

— Вроде идут, а показывают всего половину девятого, — удивленно сказала она Георгию.

— Нормально. Так оно и есть. В половине девятого вечера — ночь, а в половине пятого утра — день. Здесь так всегда. Какое там в половине пятого, что я говорю! В половине четвертого светло.

— Выспались, а что же теперь? — спросила Катя.

— Теперь, — Георгий потянулся всем телом, перекатился с боку на бок по мягкому надувному матрацу, — теперь выкупаемся в море, поужинаем и еще поспим. Как говорит мой Али-Баба: «Неминожко поспим — неминожко покушиим, неминожко покушиим — неминожко поспим».

— Веселая жизнь! — засмеялась Катя. — Ну иди купайся, а я приготовлю ужин.

312

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

— Да ну его, пойдем вместе. А потом костерик запалим, чайку попьем, а?

— Здесь как в раю, — радостно сказала Катя, когда они, обнаженные, взявшись за руки, вошли в теплые воды моря, тихого, залитого лунным светом, то тепло желтеющим, то холодно-голубо- ватым; а за их спинами на берегу вставала черная стена леса и пламенела оранжевая палатка.

Дно оказалось песчаное, чистое, ровное, без подвохов, и они ступали по нему с детской доверчивостью, легко и радостно. Мелководье тянулось здесь на многие сотни метров вдоль побережья

ина многие десятки метров в глубину. Они все шли

ишли, а вода едва омывала колени. В струистом пепельном блеске застывших в безветрии вод далеко-далеко скользили их исполинские тени, чудилось — до самого горизонта, до его смутно мерцающей в безжизненном лунном свете темнофиолетовой полосы, разделявшей море и небо.

— Куда же мы так зайдем? — приостановилась Катя. — Давай здесь купаться.

— Давай! — Георгий толкнул ее легонько

ирезко ладонями в плечи, и она не удержалась на ногах, но, падая, успела схватить его за руку, увлекла за собой.

— Ой, какая тепленькая водичка! — Молодой, певучий Катин голосок так неожиданно остро ударил Георгия под сердце, что перехватило дыхание — от доступности счастья, оттого, что все это наяву, и никто не мешает, и никому нет до них дела.

Георгий привлек Катю к себе, поцеловал в солоноватые от морской воды, нежные губы, она обхватила его за шею, прижалась к нему под водой: от движения рук, колен, бедер с едва уловимым шуршаньем проседал крупитчатый донный песок: как слепки мгновенной радости, вымывались и за-

313

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

тягивались в нем углубления. Потом они бездумно сидели по пояс в воде и, как дети, шлепали по ней ладонями. Подняв мокрое лицо к высокому сияющему небу, Катя вдруг пронзительно крикнула от переполнявших ее чувств:

— Это я, Господи! Господи! Это я!

И, словно пущенный ловкой рукой камень, далеко по воде отлетело эхо: «Пади! Пади!»

Жечь костер поленились. Выпили по глотку покалывающегонёбо,дубовотерпкого,горячопрокатившегося внутрь марочного коньяка и, тепло укутавшись, умостились на ночлег. Посветлевшая до голубоватой бледности луна поднялась высоко, вызвездило, ночь наливалась свежестью, как созревающий плод соком, с севера потянул животворный в летнее время «Иван», побежали по морю кипенно-белые барашки. Полог палатки оставили открытым, так что им было видно море до самого горизонта, до его синей дуги, подчеркивающей основание сияющего в ночи небесного купола.

Катина голова покоилась на плече Георгия, им было тепло, тихо, и ничего не существовало для них сейчас, кроме этой палатки, еще пахнущей плесенью, еще не выветрившейся, плеска набегающих волн, робкого трепета белолистного тополя в изголовье, — ничего, кроме друг друга.

Где-то в лесу, за палаткой, что-то треснуло, что-то прокричало истошно, прошумело, словно могучими крыльями, взвыло и полетело, удаляясь

сплачем и тявканьем. Георгий прислушался вместе

сприжавшейся к нему Катей, подождал... Нет, все было тихо.

— Страшно, — едва слышно проговорила Катя. — Как страшно!

— Ну что ты! — Георгий прижал ее к себе. — Что ты!

314

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Катя тихонько посапывала у него на плече,

аон лежал с открытыми глазами, радовался, что здесь, на побережье, нет комаров, смотрел на темно-синее небо в квадрате отстегнутого полога и думал о том, что слишком уж нарастает в нем день ото дня нежность к Кате, что, кажется, он совсем теряет голову, а так нельзя. Как же без головы руководить городским хозяйством? Тем более на первых порах. Голова не роскошь,

асредство продвижения. Тем более для такого безродного человека, как он. Георгий усмехнулся своему каламбуру, подумал со сладким ознобом о предстоящей сессии, о том, что через несколько дней каждое его слово будет стоить в десять раз дороже, чем теперь. И вот тут-то он и покажет всем этим Прушьянцам-Мушьянцам, как надо работать не за страх, а за совесть. Имеет смысл потратить пять-шесть лет жизни, чтобы привести город в образцовый порядок! Город у него будет, как Донецк или как Таганрог... Вода — только начало. Есть и другие проблемы. Правда, не такие глобальные, но достаточно отравляющие людям жизнь, и самое главное — вполне разрешимые усилиями местной власти. Скоро он станет тем, что называлось в прежние времена «градоначальник» или «городской голова». Голова! Отец города.

Не просыпаясь, Катя стала укрывать его, заботливо мурча что-то себе под нос, причмокивая губами, будто разговаривая с младенцем.

— Спи, спи, — успокоил ее Георгий, обнимая, — спи, моя хорошая. — И тут же подумал, что раньше она называла его «милым», «любимым» гораздо чаще, чем теперь. Теперь ее сдерживает то, что она не слышит ответа. Он ведь ни разу не сказал ей «любимая», и вот она ждет, ждет... просто жалко смотреть... и так ему хочется сказать от всего

315

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

сердца, истинно: «Катя, я люблю тебя, Катя!» Хочется, но боязно...

Георгий вспомнил о любившей его школьнице Марьяне, в дымке памяти мелькнуло ее белокожее лицо с сияющими черными глазами, лунная ночь над аульским кладбищем в ореховой роще, шмыгнувшая мимо них рыжая лисица...

Ветер набирал силу. Волны уже бились о берег

суханьем, и будто что-то кричало в глубине — безысходно, печально, выло, перекатывалось на разные голоса, словно русалки оплакивали погубленную витязем Морскую царевну. «Бледные руки хватают песок; шепчут уста непонятный упрек...» Георгию этот упрек был понятен, хотя он бы и не мог обозначить его словами. Но самое главное в словах не нуждается, самое главное протекает в молчании, бессловесно. «Едет царевич задумчиво прочь. Будет он помнить про царскую дочь!» Еще бы ему не помнить! Такое — на всю жизнь...

Георгий вспомнил об Али-Бабе и уже не в первый раз подумал, что хорошо бы сманить его к себе в водители. Мысли его вернулись в город... Кате нужна квартира. Никогда этого не делал, а для нее сделает. Было бы хорошо переселить весь «Шанхай» и под эту марку устроить Катю. Но если не получится весь, он переселит хотя бы часть. Пусть даже ее одну! Нет, это безрассудно... одну нельзя. В конце года на Ивакинском заводе сдаются сразу три новых дома — вот у него-то и можно будет разжиться квартирами, взять взаймы! Ивакин не посмеет отказать... А как же его рабочие? Придется ведь брать их квартиры? Те десять процентов жилой площади, что полагаются городу

сведомственных заводских домов, давным-давно обещаны и расписаны...

316

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Ввысоком темно-синем небе зернисто дрожал

исветился Млечный Путь — зыбкий, раздвоенный, как жало искусителя змия, как белый нерв вселенной, где ничто не дается даром, а только одно за счет другого. Глядя в бездонное небо, Георгий почувствовал себя каплей росы на древесном листе, которую высушит первый же луч солнца, блестящей пылинкой, бездумно танцующей в этом луче, тонкой черточкой между двумя датами, смутным воспоминанием своей трехлетней дочери Ляльки...

Пытаясь отогнать навеянные небом чувства, он заставил себя переключиться на земное, реальное. Прикрыл глаза: в памяти промелькнула бледно-зеленая с желтой полосой наискосок будка поста ГАИ, пустая серая клумба у въезда в город...

а потом медленно возник и сам город — сахарно-бе- лый, строгий, четкий, точно такой, как на макете у Алексея Петровича Калабухова, в дальнем углу его огромного кабинета.

С шипеньем и хлюпаньем бились о берег волны, а в паузах было слышно, как шумит, играет в раскидистой кроне белолистного тополя над головой бодрый верховой ветер — все глуше, все отдаленнее...

... — Его императорское величество Петр Первый! — зычно крикнул лакей в шитой серебром ливрее — кто-то из управления торговли, кажется, заместитель начальника. Двери огромного кабинета расхлопнулись как бы божественной силой,

ина пороге предстал государь.

Все до единого — а на совещании у шефа их было человек восемнадцать — повскакивали со своих мест и вытянулись в струнку, в том числе и Георгий.

— Что тут у вас? — спросил Петр, проходя к сто-

317

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

лу заседаний длинными циркулями ног в остроносых литых галошах и высоких цветных носках из шерсти. — Кто градоначальник?

— Я-а, — мучительно краснея, выдохнул шеф: в волнующие моменты во рту у него всегда становилось непереносимо сухо, так, что язык вставал колом.

— Доложи честь по чести, — сказал Петр и повернулся к нему спиной, набивая маленькую шкиперскую трубочку и высекая огонь кресалом.

Те, которые сидели затылками к входной двери, теперь стояли скособочившись, не отрывая глаз от Петра; боясь отодвинуть мешавшие им стулья, они как бы свернулись на манер известного поросячьего предмета — винтом и, в зависимости от того, в какую сторону шел император, то ввинчивались, то вывинчивались из пола. Шеф стоял удобно, Георгий рядом с ним, как всегда, по правую руку. Шеф потянулся было к графину, чтобы запить сухость во рту, но отдернул руку, как от горячего, не отважился на такую вольность.

— Город основан в одна тысяча семьсот двадцать втором году, — начал он, еле ворочая языком, напрягаясь изо всех сил, — основан вашим императорским величеством лично, во время второго персидского похода...

— Помню, — прервал его Петр, — ты говори, сколько жителей, улиц, церквей, заводов, в историю не лезь — ее без тебя знаем, сами делали.

— Значит, да... — Шеф сбился, но овладел собой и продолжал уже без запинки, как хорошо вызубренный урок. — В городе около трехсот тысяч жителей, двести девяносто шесть улиц, четырнадцать тупиков, двадцать три переулка, восемь крупных заводов, три фабрики, университет, медицинский, сельскохозяйственный, по-

318

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

литехнический и педагогический институты, двенадцать техникумов. Из общего числа жителей сорок тысяч рабочих, пятьдесят тысяч школьников, сорок пять тысяч студентов и учащихся, тридцать шесть тысяч пенсионеров, остальные дошкольники и служащие.

— А не многовато ль конторских? — Петр насупился, видно считая в уме.

— В некотором роде да, что-то около шестидесяти тысяч.

— Больше, чем рабочих?

— Так точно, ваше величество. Но в городе шесть театров, филармония, филиал Академии наук, некоторые другие учреждения, два ансамбля песни и пляски...

— Они у тебя, конторские, что — скоморохи? — Петр громогласно захохотал. — Небось с утра до вечера баклуши бьют все эти старшие помощники младших заместителей, а?! Ха-ха-ха!

— Ну, в некотором роде не все, хотя вместе с тем загружены слабовато, но ведь зато и безработицы нет. Нет у нас безработицы, ваше императорское величество!

— Ладно, дуй дальше.

— То, что число служащих значительно больше числа рабочих, вероятно, можно объяснить тем, что промышленное развитие города пока значительно уступает двум другим градообразующим факторам — административному и культурному. Нельзя не заметить, что такое положение сдерживает рост города, но вместе с тем нельзя и не подчеркнуть, что наш город — значительный порт, крупный административный и культурный центр.

— Почему не сказал про церкви?

— А... их, ваше императорское величество, у нас нет, то есть не особенно много. Раньше было

319

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

пятьдесят восемь мечетей и шесть православных церквей во главе с Александро-Невским собором, возведенным в связи с добровольным присоединением, а теперь их в некотором роде нет. Мечеть одна, синагога одна, церковь одна, но поп очень хо- роший—самбист,вашеимператорскоевеличество.

— Экие вы не помнящие родства, — печально вздохнул Петр, — я думал, только в Москве храмы срыли, а вы и по краям все смели.

— За последние семь лет в городе введено в строй полмиллиона квадратных метров жилой площади, более двадцати тысяч семей получили новые квартиры, — робко продолжал шеф.

— Вот за это хвалю! — просиял Петр и тут же добавил, мрачнея: — Зачем так плохи в городе харчевни, чаю негде выпить?

— Если прикажете, мы мигом! Это мы мигом оборудуем! — сладострастно взвизгнул толстенький лысый председатель группы народного контроля. «Этот всегда найдет способ выслужиться!» — зло подумал о председателе Георгий.

Петр кивнул согласно, и в ту же секунду на столе появились перед всеми стаканы свежезаваренного чая в серебряных подстаканниках кубачинской работы и с серебряными ложечками для размешивания сахара. Петр велел всем сесть и сам сел за маленький столик, где обычно сидела стенографистка, и, хорошенько размешав ложечкой сахар, стал пить чай, дуя из-под усов.

— Хорошо, сладко, — похвалил Петр. — Сахар, ваше императорское величество,

кубинский, — услужливо вставил Георгий, которому давно хотелось привлечь внимание Петра к своей персоне.

— Знатно, — сказал Петр, даже не взглянув в его сторону, — молодцы арапы!

320