Собрание сочинений в десяти томах. Том третий. Тайные милости. Роман

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Георгий с ужасом наблюдал, что шеф, как и все, размешал в стакане сахар и пьет сладкий чай. «Ему же нельзя — он диабетик!» Но шеф пил как ни в чем не бывало, жмурясь от удовольствия точно так, как жмурился Георгий.

— Пьянство имеется? — спросил Петр. — Нет. То есть да, — замялся шеф, — но неко-

торые не пьют совершенно, вот, например, я...

Петр косо взглянул на шефа желтеющим глазом в крапинках, презрительно хмыкнул.

— Пьяниц не терплю, непьющим не доверяю. — Но я раньше пил, ваше императорское ве-

личество, очень даже, — поправился шеф.

А Георгий подумал, что ведь то, что сказал сейчас Петр I, сказал, как известно, Максим Горький, но потом вспомнил, что Петр жил гораздо раньше Горького.

Петр задумчиво выбил о пятку литой татарской галоши шкиперскую трубочку — прямо на ковер, без церемоний. Все видели, что искры зарделись на шерсти, все почувствовали, что запахло паленым, но никто не решился сказать об этом, даже не пошевельнулся. Тут и вошел в кабинет Федор Иванович — муж Клавуси и отец Колечки. На нем были штаны и рубашка, сшитые из нейлоновой занавеси, в руках он держал большую бутылку фруктового вина, именуемую в народе «огнетушителем».

— А ты кто? — спросил Петр, оживляясь. — Алкоголик,вашеимператорскоевеличество! — Потомственный?

— Никак нет, первого поколения, потомственный будет мой внук Васечка, сын Колечки.

— А что у тебя за бутылка, небось «Мальвазия»? — Никак нет. «Слезы Мичурина».

— Чьи слезы?

321

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Я хотел сказать — плодово-ягодное, ваше величество.

— А ты ведро выпьешь? — цепко прищурившись, спросил Петр.

— Не знаю, — раздумчиво отвечал Федор Иванович, — но надопью заметно.

— Я и сам был не дурак выпить, — победно оглядев собрание, засмеялся Петр, — но хорошо, когда пьют, да меру знают, — вот что ценно. А ну подать-ка ему кубок Большого Орла! — Петр хлопнул в ладоши, и тотчас появился лакей с подносом, на котором стоял оправленный в серебро знаменитый кубок Большого Орла. Петр взял бутылку из рук Федора Ивановича, содрал с нее полиэтиленовый колпачок и, вылив содержимое в кубок, подал его Федору Ивановичу.

— Дай вам бог! Выручили человека! — радостно воскликнул тот и стал жадно пить из кубка, а выпив его до дна, с достоинством поставил на поднос. Поклонился Петру в пояс, поддернул штаны из занавески и скромно удалился.

— Жарко. Пожалуй, еще чаю, — приказал Петр. — А... а... б-больше нету... с в-водой у нас перебои, ва-ваше с... — стуча золотыми зубами, про-

мямлил председатель народного контроля.

В зале воцарилось гробовое молчание, такое гробовое, как будто их всех уже казнили и теперь они слышат, как, шурша, проседает земля над их гробовыми досками. Петр вперил яростный взгляд своих круглых немигающих глаз в лицо шефа, скрипнул зубами и сделал короткий знак палачу: дескать, пойди сюда, скоро будешь нужен.

Тот прошел в кумачовой рубахе и с топором на середину зала, а затем поднялся по ступенькам на лобное место, раскорячился, чтобы рубануть

322

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

соттягом, чисто, с присущим ему профессиональным мастерством.

— Ну что, твоя работа? — вкрадчиво спросил император, беря шефа за пуговицу пиджака.

— Что вы! Не моя, ей-богу, не моя! А насчет второй нитки водовода ему поручено, вот, — и шеф ткнул пальцем в Георгия, — ему поручено!

— Этот справится, — мельком взглянув на Георгия и вдруг переменив гнев на милость, решил Петр, — что, сынок, справишься?

— Постараюсь, — прыгающими от волнения губами еле вымолвил Георгий, осчастливленный беседой с государем.

— Старайся. — Петр вынул свою записную книжицу и стал смотреть, все ли предполагаемые им на сегодня дела исполнены. Потом спросил

следяной улыбочкой: — Ладно, а не поехать ли нам посмотреть ту горку, что насыпал я в вашей бухте, когда основывал город? — Государь встал из-за столика, помочился на тлеющий ковер, говоря с укоризной: — За всем самому надо следить, видите ведь, что горит, а потушить ленитесь, экие чушки!

— Но ведь никакой горки нет! — шепнул на ухо шефу Георгий.

— Жора, я тебя умоляю, — пролепетал шеф, — Жора, будь другом, бери машину и мигом туда, это должно быть где-то между тюрьмой и маяком, я читал. Жора, я тебя умоляю, насыпь горку камней, а я его придержу, а то ведь какой позор!

— Не болит у вас о казенном голова, не болит, — застегиваясь, журил Петр, — небось казнокрады все, а?! — Грозно сверкнув очами, вдруг пошел он на них, растопырив длинные руки. — За казнокрадство — голову с плеч! Собственными руками отсеку, как сек, бывало, стрельцам! Сукины дети!

323

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

С перепугу у начальника треста Горстрой Прушьянца пошла из ушей кровь — знал он за собой грехи немалые. А переменчивый Петр уже остановился тем временем возле директора филармонии Корсакова, бывшего в велюровой тройке, оглядел его со всех сторон и сказал: «Послушай, Корсаков, штаны-то на тебе бархатные, каких и я не ношу, а я тебя гораздо богаче. Это мотовство; смотри, чтоб я с тобой не побранился». И тут же повернулся к Корсакову спиной, не желая выслушивать его оправданий, и пошел из кабинета. Все двинулись гурьбой за императором и скоро оказались почемуто на берегу Студенческого озера, в кружевной тени развесистой ивы, за грубо сколоченным столом... На лужайке, недалеко от стола, паслась утонувшая около Ивакинского завода корова — вся

всмоле по самые рога, и было непонятно, как это она умудряется поедать своей смоляной мордой траву. Утонувшая корова подошла к столу в то самое время, когда сидевшие за ним увлеклись игрой

вподкидного дурака. Как листья с дерева, корова съела карты из рук играющих, а потом слизнула со стола и битые; выплюнула только даму треф, что-то она не пришлась ей по вкусу. «Дама треф, кажется, моя Надежда Михайловна, — подумал Георгий, — даже корова не хочет, надо же!» Толстяк взял откуда-то из воздуха гитару, заиграл и запел на мотив «Школьного вальса» то, что любил певать иногда в узких компаниях служилых людей:

Наша жизнь, как ветер, переменчива. Оттого дрожит в руке перо...

— Бога не боишься! — дослушав куплет, взглянул на певца Петр.

— А чего мне его бояться, я атеист, — радостно хихикнул Толстяк.

— Атеист был Вольтер, — презрительно бросил

324

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Толстяку Петр. — До атеизма надо своим умом дойти, а не «согласно инструкции».

— Пива будете? — спросил компанию, вдруг появляясь из-за деревьев, отец Клавусиного Колечки, Федор Иванович, и поставил на стол бутылку «Жигулевского» с мышью внутри.

— Ой, а как она туда попала, дяденька?! — восхищенно вскрикнул Катин Сережа.

— Залезла в бутылку, видно рассердилась, — ласково отвечал мальчику Федор Иванович, поддергивая штаны из кружевной занавески. — Ты, сынок, никогда не лезь в бутылку, это для пьющих нехорошо — жидкости мало остается.

— Гуляша — ноль порций, рагу — ноль порций, а кушать всем хочется, производство, Георгий Иванович, у нас тяжелое, сами знаете, — неуверенно проговорил директор завода Ивакин.

— Ничего. Ты Кате квартиру дай, а там разберемся, — отвечал Георгий. — С мясокомбинатом разберись, разберись с мясокомбинатом. Сколько можно терпеть, чтобы жулье рабочего человека объедало!

— «Наша жизнь, как ветер, переменчива», — бренькая на гитаре, мурлыкал Толстяк.

— Черви козыри. У кого младшая? — засовывая под колоду червонную даму, спросил Гвоздюк.

Маленький Сережа сидел на коленях у Петра Великого, тот нежно гладил его большой жесткой ладонью по голове и тихо, по-стариковски приговаривал:

— Ты у них не учись. Одним днем живут. О тебе не думают. Все врут друг дружке — наперерез, кто красивей соврет, все втирают очки. Не учись у них, Сережа. Ты мамку слушайся, вот это будет толк. И в карты играть не смей: женщины, вино, карты — это все, брат, погибель. Думай, сынок,

325

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

инаучись чему-нибудь хорошему. Они ведь тебя на голодный паек посадят, они дохозяйствуются, воды и то им не хватает — вот до чего дожились! Не учись у них, Сережа. Человек должен заботиться о потомках, летучий зверь и тот заботится, а он ведь даже неграмотный. Придет время, подрастешь и захочешь ты с них спросить, а они — вжик —

иубегут, как зайцы, на тот свет. Они все одну манеру освоили: греши и кайся, греши и кайся! Научись-ка ты, Сережа, чему-нибудь хорошему. На тебя вся надежда.

— Гей, гей! — кричал помощник шефа, «метр с кепкой», ширяя под хвост бычкам и коровам специальной электрической палкой, загоняя их в узкий бетонный проход под душ, хлещущий из проложенных сверху дырчатых труб. У выхода из бетонного коридора в цех скот глушили, цепляли за ноги к подъемнику, приподнимали тушу головой вниз; «метр с кепкой» ловко перерезал ножом горло, кровь стекала в бетонный желоб. Мясо, мясо, мясо... Много мяса лежало повсюду...

Сэтим он и проснулся...

За тонкими, просвечивающими на солнце стенами палатки стояла глубокая тишина. Значит, шторм оказался кратковременным, боковым, захватил только краем. Хорошо!

Катя еще спала, на носу у нее выступили капельки пота. Острое чувство нежности охватило Георгия, и он подумал с тоской и болью, как было бы тепло ему на свете, если бы не возвращаться к Надежде Михайловне, под ее недремлющее око. Он не желал ей зла и не имел в виду, чтобы Надежда Михайловна, например, вдруг умерла в одночасье, но как было бы славно, если бы она вдруг исчезла, растворилась, рассеялась как туман, сама по себе, никого ни к чему не обязывая. Как

326

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

было бы славно, если бы, например, по щучьему велению, стали жить в его большой квартире Катя, Лялька, Ирочка, ну и, конечно, он сам...

Георгий не стал будить Катю, осторожно выбрался из палатки. Море было гладкое, смирное, как нашкодивший мальчик после нахлобучки, хотя далеко на западе еще громоздились черные тучи завала. В голове промелькнули обрывки сна: Сережа, Петр Великий, Али-Баба, Толстяк. Вспомнилось, как, указывая на него глазами, Толстяк шепнул на ухо Сереже: «Этот пойдет по трупам». «Ну, сукин сын, — подумал Георгий о Толстяке, — я тебе сделаю!» И тут же припомнил, что все это происходило во сне, и снисходительно улыбнулся своей горячей мстительности.

XXV

После завтрака Катя пошла мыть посуду в родник. Зевая и потягиваясь, Георгий поплелся за ней следом.

— Слушай, а может, починим запруду? — глядя на воду под деревьями, на ее тонкую пленку, сверкающую в игольчатых лучах лесного солнца, предложила Катя.

— Давай, — равнодушно согласился Георгий. Он вспомнил в эту минуту о маминой квартирантке, о сабо, о которые споткнулся в маминой прихожей; точно такие были сейчас на Кате — джинсовые, с лиловыми розочками, на деревянной подошве.

Холодные скользкие камни ломили руки, некоторые из них глубоко просели в мокрую землю и выковыривались тяжело, с чмоканьем, ледяная вода тотчас затягивала воронки. На первый взгляд казалось, что работы здесь на несколько минут,

327

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

а провозились в роднике часа полтора. Намерзлись в ледяной воде, перепачкались, но работу сделали добросовестно: не только заложили камнями выломы, но и не поленились заткнуть листвой, замазать грязью каждую щель между ними.

— За день вода набежит — и к вечеру можно будет купаться. После моря чувствуешь себя разбитым, и соль на коже раздражает, а обкупнешься в пресной воде — и все как рукой снимет, — сказал Георгий.

— Ой, намерзлась! — прижалась к нему Катя. — Побежали скорей на солнышко!

Возвратившись в палатку, они надели рубашки, тренировочные штаны, носки. Выпили немножко коньяку, отогрелись. Лезть в море не хотелось, приятная истома разлилась по всему телу.

— А ты смог бы прожить вот так месяц? — смазывая кремом облупившийся нос Георгия, хитро улыбнулась Катя.

— Месяц? Да что ты, конечно, нет! — Он выпалил это так искренне, так горячо, что стало неловко: вдруг Катя решит, что ему плохо с ней, скучно.

— И я бы не смогла. — Катя задумалась. — Конечно, если бы был Сережка...

Георгий смотрел на крачек, качающихся белым островком в море, и думал о своих делах. Как там сейчас — в городе? Что шеф, Толстяк, помощник шефа — «метр с кепкой», какие интриги плетет Прушьянц, купил себе инфаркт директор домостроительного или он у него натуральный?

Сколько дел ждет его впереди! Работы невпроворот!.. Ничего, главное — решить с водой, это всем бросится в глаза. Сразу после сессии надо буквально зубами вгрызаться в это дело и грызть, грызть, грызть. Если распорядиться с умом и энергией, то к следующему лету в городе может быть

328

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

вода в достаточном количестве, притом хорошего качества. И он это сделает обязательно. Как это сделать, он знает теперь досконально.

Катя не мешала ему размышлять о будущем, сидела тихонько, рассматривала в ручное зеркальце свой облупившийся нос, стягивала с него ноготками тончайшую белую кожицу и тоже думала о своем.

Она никогда не могла думать о чем-то одном,

адумала обо всем сразу: о Сереже, о роднике, о ветре, о море, о Георгии; о том, как странно она с ним познакомилась; о дочках Георгия, которых, казалось ей, она уже любила всей душой; о своей хибарке на берегу моря, в которой ее долго не прописывали, как не прописывали, впрочем, и других самовольщиков в других хибарках — по соседству, пока не было решено дать им адрес: Лермонтова, 25, берег моря. Дело в том, что в доме двадцать пять располагалось отделение милиции,

а«берег моря» прилепили для ясности, чтобы не путать «шанхай» с властью. Так что у нее и сейчас в паспорте стоит такая прописка: «Лермонтова, 25, берег моря. Временно». У всех — «временно». Но, если разобраться, вся жизнь дело временное — чего же тужить?!

— Пора и оглядеться, — сказал Георгий. — Пошли посмотрим, что тут у нас слева, что справа?

— Пошли, — весело поддержала его Катя. — Оп-ля! — приподнял он ее за руку. — Вперед! Слева от палатки не оказалось ничего инте-

ресного: лес здесь скоро оборвался, и до самого горизонта протянулось широкое пустое пространство степного берега, мертвенно отсвечивающее на солнце намытыми прибоем пологими откосами и взгорками белой гальки, похожими издали на груды костей. Смотреть тут было нечего. Посто-

329

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

яли, пощурились из-под руки на бьющее в глаза солнце и пошли в обратную сторону.

— Да, забрались мы с тобой на необитаемый остров, — принужденно улыбнувшись, сказала Катя, и по лицу ее скользнула тень тревоги.

По другую сторону палатки когда-то кипела жизнь, еще недавно здешний берег был обитаем. Остовы лодок, чернеющие смоляными боками, разбитые вдрызг баркасы, ржавые лебедки, пустые соты бетонных чанов и даже заросшая травой узкоколейная железная дорога — все напоминало о прежней жизни, наполненной мощной осмысленной работой, все напоминало о растраченном богатстве.

— Бывший рыбзавод, — сказал Георгий и, помолчав, добавил горько: — Больше матушка-земля не даст нам поблажек. Она за себя постоит. Не научился беречь природу — значит, придется отвечать всем — от стариков и до грудных младенцев. Взять питьевую воду: еще пять лет назад думали, что ее — залейся! А теперь уже официально ЮНЕСКО объявило восьмидесятые годы годами борьбы за питьевую воду. Теперь уже пишем в газетах: «Грозная проблема современности». Грозная... как война. Дожили... Только экономия, строжайшая экономия и жесточайшая ответственность могут поправить дело — другого пути я не вижу. Пока гром не грянет — мужик не перекрестится. Ему ничего, что молния уже ударила и солома на крыше горит, он ждет грома, надеется — может, пронесет...

— А ты экстремист, — усмехнулась Катя. — Нет, я не призываю к петровским рефор-

мам, — сказал Георгий, невольно вспоминая свой недавний сон, — и я не призываю ломать и строить на поломанном новое. Я за то, чтобы использовать по уму, по совести все, чем богаты. Я за резервы,

330