Собрание сочинений в десяти томах. Том третий. Тайные милости. Роман

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Жена думает, я здесь, а я соскочу под это дело, а?» —

иглумливо подмигнул Георгию. Толстяк любил намекать на то, что он ловелас необыкновенный, он знал, что надо показывать начальству не только свои достоинства, но и пороки, а Георгий хотя

ине был его прямым начальником, но все-таки стоял чуточку выше на иерархической лестнице. «Для удовольствия я всегда соскочу!» — любил повторять Толстяк. Куда он соскакивал на самом деле, одному богу известно, во всяком случае с женщинами его никто никогда не видел.

«Да, надо бы сейчас, до работы, заглянуть к Кате, пойти якобы на пляж и предупредить ее, что завтра вечером я могу прийти. А завтра посижу с бабой Мишей часик — и auf viedersehen — до побаченья!»

— Чего это ты? — удивилась спросонья Надежда Михайловна, когда он вошел в спальню. Сердце ее вздрогнуло, показалось, что он направляется к ней.

— На море хочу сбегать, где мои плавки? — А-а, в нижнем ящике. Сколько сейчас? — Половина шестого, — шепотом ответил

Георгий, взял из шифоньера плавки, махровое полотенце и заботливо, на цыпочках, выскользнул из спальни жены: пусть спит и видит сны.

Впрежние времена, особенно в бытность редактором молодежной газеты, Георгий частенько ходил на море до работы, в ранние утренние часы, так что это не было новостью для Надежды Михайловны.

Город еще досматривал сны, но рабочий люд уже высыпал на улицы. Ходили рейсовые автобусы, проехала поливалка, и вкусно пахло прибитой водой пылью; перекупщики катили из соседних проулков на близлежащий базар тачки с зеленью.

201

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Родителы, родителы! — хрипло кричал на перекрестке молочник, прислонясь к вспыхивающему на солнце цинковому кузову своего мотороллера. — Родителы, простокваш, йогурт, кепир — псе сартимент1, родителы!

Маленький, в белом залапанном халатике,

вкепке с огромным козырьком-«аэродромом», рябой, носатый, обросший бурой щетиной, он крепко смахивал на уголовника. Им можно было бы пугать детей, а Мордохай о них заботился, взывал каждое утро к гражданской совести сонливых родителей, и те покорно плелись на его зов. Небритым молочник Мордохай пребывал вечно не по лености или неряшливости, а потому, что у него было по меньшей мере сорок тысяч братьев и прочих родственников. Они имели обыкновение умирать, и, как человек верующий, он всякий раз держал траур, хотя многих из них никогда не видел при жизни в лицо и не знал по имени.

Через четверть часа Георгий был на городском пляже. Ему удалось незамеченным проскользнуть

враздевалку, и, снимая одежду, он обозревал

вщель ту часть пляжа, которая его интересовала, ту, что была по левую руку, если стоять лицом к морю. Там собирались обычно в этот ранний час завсегдатаи — местная знать средней руки, лучшие люди сезона, их-то Георгий и боялся и не хотел бы с ними встретиться. Сегодня было человек тридцать: несколько профессоров из университета и институтов, пяток начальников трестов, в том числе и начальник треста Горстрой Прушьянц — вон он играет в шахматы с доктором философии Февралем Мамедовым. Может быть, для философа имя Февраль и не вполне подходящее, но играть с ним в шахматы Прушьянцу

1  Весь ассортимент.

202

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

надо — как-никак Февраль заведует кафедрой, а у Прушьянца дочь через несколько дней оканчивает школу. А вон и помощник шефа Аркадий Семенович — «метр с кепкой», как зовет его АлиБаба. А где же Толстяк? Толстяка что-то не видно; наверное, соскочил — сказал жене, что пойдет на пляж, а сам — к «девочкам». «Метр с кепкой» подходит к турнику, сейчас будет крутить «солнце» — это его коронный номер. Оглядывается, чтобы кто-нибудь подсадил. К нему подбегает директор местного телевидения Феликс — угрюмый коренастый брюнет, с лысиной необыкновенно круглой формы, как будто ее очертили циркулем. Феликс всегда был в руководителях, даже в детском саду ему было доверено следить, чтобы младшие не вставали с горшков раньше времени. Он лет на семь старше Георгия, и о нем всегда говорили, что Феликс «пойдет, как танк», но вот что-то не пошел, забуксовал на телевидении. Да и это место досталось ему по случаю выдающегося ума предшественника, отставного полковника пожарной охраны Толубаева, который прославился в городе тем, что, будучи назначен директором студии телевидения, обратился к властям с проектом пошива брезентового чехла на телемачту. А еще раньше, в интервью о пожарной охране города тому же местному телевидению, Толубаев сказал: «Сейчас хорошо, дома панельные, стекло, бетон, железо — начинка горить, а дом остается!» Толубаева пришлось убирать в срочном порядке. Тут и подвернулся застоявшийся на молодежной работе Феликс. Оп-ля! — вот он уже подсадил «метра с кепкой», тот ухватился крепенько своими коротенькими ручками за перекладину — и — р-ра- аз! и — д-д-ва-а! — и завертелся.

203

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Ай, молодец, Аркадий Борисович! — восхищаются те, кто поменьше его чином.

— Зверь! Собака! — восхищаются те, кто чином побольше.

И всем хорошо и радостно оттого, что есть на свететакаязамечательнаявещь,каксубординация.

Георгий предусмотрительно захватил с собой большой портфель с несколькими отделениями, свой знаменитый портфель, в котором помещалось восемнадцать бутылок пива в те давние времена, когда он еще ходил в магазин самолично. Он положил в портфель брюки, рубашку, белье, туфли, надел темные очки и вышел из раздевалки.

Мокрый песок приятно холодил босые ноги, доставал до сердца. Георгий почувствовал себя молодым, сильным, радостным и подумал, что зря он не выучился в свое время крутить на турнике «солнце», а то бы пошел сейчас и показал всем, как это делается, в том числе и шпингалету Аркадию Борисовичу!

Георгий оглянулся: его знакомые, бережно неся перед собой волосатые животы, заходили в воду. Это был целый ритуал. По тому, кто за кем входил в воду, можно было с точностью до микрона сказать и о чинах, и о состоянии дел у того или другого купальщика на сегодняшний день. Никто не смел заплывать дальше старшего. Впрочем, исключение составлял профессор российской словесности Нури, но все понимали, что он делает это не со зла, а по дурости. Нури был в городе ходячим анекдотом, и на него никто не обижался. «Слушай, Георгий, — говорил Нури, — все они говорят, что я дурак, но как я могу быть дурак, если меня из Москвы прислали?!» И еще он говорил: «Все говорят, что я плохо говорю по-русски, но

204

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

как я могу плохо говорить, если я этим языком обалдел с пеленок?»

Хотя Нури был уже староват и приволакивал левую ногу, он считал себя необыкновенно красивым мужчиной и преданно любил Георгия за то, что тот не упускал случая подчеркнуть это его достоинство. «А вы красивый мужчина, еще какие девушки стоят с вами!» — сказал ему как-то Георгий, увидев его со студенткой в вестибюле университета. «Вах, какой там красивый, — скромно потупившись, отвечал Нури, — красота ушла, но мужское обоняние осталось!»

Георгий оглянулся еще раз. Нет, Нури сегодня на пляже не было, а первым заходил в воду Прушьянц, — в отсутствие Толстяка он был здесь сегодня лидером. Не без самодовольства Георгий подумал, что ему среди них делать нечего, для него это не компания, лица его ранга и более высоких рангов сюда не ходят. Здесь вершина — Толстяк. Он хорошо помнил, что многие купались без удовольствия, а ходили сюда по утрам, как в английский клуб: подать старшим туфли, принести воды в шапочке, чтобы обмыть им же с ног песок, — словом, пообщаться с сильными мира сего. Но, справедливости ради, стоит отметить, что солнце, море и небо стушевывали раболепие и дозы подхалимажа были всегда вполне пристойными. Главное — здесь не говорили о делах, никто никого ни о чем не просил, это считалось дурным тоном, здесь люди набирались сил и здоровья перед исполнением своих служебных обязанностей.

«Какой фельетонист умирает!» — с беззлобной иронией подумал о себе Георгий, выходя из голубой дощатой кабины с надписью красной краской: «Выжим,муже»,глядясквозьтемныеочкинасвоих знакомых, ступая босыми ногами на замусоренный

205

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

пляжный песок. «А впрочем, чего это я над ними потешаюсь, чего злобствую — сам недалеко ушел!» Вдруг вспомнив маленькие джинсовые сабо маминойквартирантки,онсардоническиусмехнулся.И, словно при вспышке магния, осветившей изнутри всю его душу, увидел в ее бессмертном сосуде, на его внутренних стенках, мельчайшие трещинки лицемерия, угодничества, чванства, карьеризма, недомыслия, равнодушия. Да что и говорить, он уже привык жить напряженно-сдержанной жизнью, чувствовать себя на виду у всего города, как на сцене; он уже научился придавать значение не только своим поступкам и словам, но даже жестам. Иначеговоря,начиналтерятьдрагоценноечувство юморапоотношениюксамомусебе,бесконтрольно отдаваясь в плен чиновничьих условностей и механической суеты канцелярий. Он еще ловил себя на фальшивых улыбках; на том, как восторженно бьется его сердце от начальственной похвалы, как приятно ему поздороваться за руку с вышестоящим товарищем, — еще ловил себя на всем этом, еще подтрунивал над самим собой, но все реже и реже, всеглушеинеохотнее.Шагаяпопляжуиуженеоборачиваясьнасвоихзнакомых,Георгийсмутнодумал о том, как удивительно равнодушны люди к своим близким:вродебыживемвсевместе,ивтожевремя нас как бы нет друг подле друга. Живем, не вникая, не задумываясь о жизни, что проходит рядом; если иногда и соприкасаются души, то по касательной, не пересекаясь, не проникая одна в другую. Все совершается походя, как бы механически, а между темжизньпроходит.Как,помнится,былонаписано на одной из кладбищенских стел в том ауле, где он когда-то учительствовал: «Буда гечар» — «Пройдет и это». Надо, чтобы мама чаще виделась с девочками. Как она хотела нянчить Ляльку! А Надя не

206

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

разрешила: «Вы, Анна Ахмедовна, курите — это противопоказано ребенку!» Неужели мама должна была бросить курить? Что она, курила бы Ляльке

влицо? Зря он спустил тогда Наде, зря... Вообще, если быть мало-мальски честным, это он виноват

втом, что между его матерью и его женой нет никаких родственных отношений. Это его равнодушие привелоктакомуположению...Странно,ночутьли не вся его жизнь прошла в каком-то отстраненном отжизнисостоянии,каквлетаргическомсне,будто онбылнасветеиодновременноегонебыло,идаже существованиедетейнедоказываетемутого,чтоон был.Неужеливсетакживут?Еслитак,ведьэтоужасно — даже вор или бандит искренне заинтересован

всвоей жертве, чем мужья и жены, родственники или сослуживцы друг в друге; для вора или бандита ты — вожделенный объект, а для своего — один из одушевленных предметов привычной среды обитания. Неужели то, что «чужая душа — потемки», определено между людьми на веки вечные?! Тогда для чего всё, для чего дует ветер, греет солнце, растет трава, поют песни, пишут книги — разве не для того, чтобы люди пробились друг к другу? И если они пробьются, наверное, наступит другая жизнь...

Авдругводинпрекрасныйденьпробьютсявсеивсе будут болеть твоей тягостью и жить твоей нуждой и проникать в твою душу своей душой?! Что будет тогда?Общагаиличто-товродекоммунальнойквар- тиры казарменного типа —очень большой, теплой, бодрой,бесконечносочувствующей...словом,вней будетвсе,крометайны,одиночества,уныния...иты сбежишь из этого рая...

Войдя по колено в прибойную кромку, Георгий миновал ржавые прутья забора городского пляжа и вышел на дикую часть берега, к камням, с которых еще лет тридцать назад можно было

207

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

нырять прямо в море, а сейчас они возвышались на берегу. У канализационной трубы двое белобрысых мальчишек ловили на закидушки тарашек.

— Ну как, идет? — весело спросил их Георгий. Мальчики пожали плечами, — видно, похвастаться им пока было нечем. Поглядев на бивший в море поток из широкой канализационной трубы, Георгий подумал, что это, конечно же, не дело, что надо бы как-то решить с этой трубой. Много чего надо решать, ой как много... До поселка самовольщиков оставалось рукой подать, чем ближе он к нему подходил, тем замусореннее становился песок. Идти здесь, где никто не купался, в плавках и с портфелем в руке было глупо и к тому же колко, но не одеваться же. Лучше предстать заблудившимся приезжим, чем самим собой. Когда он подошел

кКатиному домику, заиграли куранты, было ровно шесть часов утра. Он поднял руку, чтобы постучать пальцем в окошко, и вдруг подумал: «А вдруг она не одна?!» От этой неожиданной мысли у него похолодело в груди и пересохло горло, но он всетаки собрался с духом, постучал.

Дрогнула занавеска, и Катя шепнула в крохотную форточку:

— Заходи!

— Слушай, я хотел сказать, что...

— Заходи, заходи, — прервала она Георгия глухим спросонья голосом, — здесь поговорим...

Едва он подошел к двери, крючок изнутри упал, фанерная легкая дверь приоткрылась бесшумно, и через секунду он столкнулся лицом

клицу с еще теплой ото сна, желанной Катей.

208

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

XIII

Сводки из Водканалтреста все не было. — Сейчас я им напомню, — с угрозой в голосе

сказала секретарша.

— Не надо, — благодушно остановил ее Георгий. — Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Я съезжу к ним сам.

Через четверть часа он уже был на глинобитной улочке, где помещался Водканалтрест — организация, призванная заниматься всеми водными проблемами города.

Контора Водканалтреста ютилась в низеньких комнатках слепленных друг с дружкой турлучных строений, отчасти напоминавших жилые домики, а в большей степени — сараи.

По словам главного инженера, начальник Водканалтреста Гвоздюк был на «объекте». Георгий милостиво не стал уточнять, что тот имел в виду под этой знакомой формулой, — после посещения Кати настроение у него было отменное.

Главный инженер вяло сказал, что не видел вопросника, присланного от Георгия, наверное, он не вполне осознавал, кто перед ним.

— Может, у начальника, — флегматично пожал он узкими плечами в белой нейлоновой рубашке, — наверно, у него в сейфе. Да вы спрашивайте, я расскажу, что знаю, хотя работаю здесь всего третий месяц, но, как говорится, со свежа видней...

— Где вы работали раньше?

— В Норильске. Вот приехали к вам в тепло. — Главный инженер улыбнулся, взглянув прямо в глаза Георгию, и тот понял, что инженер вполне осознает, кто перед ним, но не придает этому ровно никакого значения, видимо, потому, что воспитан в другом климате.

209

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Чтобы завтра же прислали мне ответы на все вопросы, и, пожалуйста, в двух экземплярах.

— Постараемся, — бесстрастно пробормотал главный инженер.

— Чем занимается Водканалтрест, как решает проблему водоснабжения города? — сухо спросил Георгий, которого с непривычки уже начинало бесить отсутствие в собеседнике административного рвения и восторга.

— Чем занимается? Так сразу и не ответить... — Главный инженер почесал переносицу большим пальцем левой руки, точно так, как это делал обычно в ответственные минуты Георгий, и этот жест мгновенно погасил в Георгии то безотчетное раздражение, которое уже закипало в нем против инженера и готово было перейти в предвзятость. Георгий вдруг почувствовал, что оба они, в сущности, еще молодые люди и видят мир каждый по-своему, в силу своего личного опыта, а опыт у них, наверное, очень далекий друг от друга, хотя они, судя по всему, ровесники, а может быть, и родственные души.

— Чем занимается? Чем занимается?.. — повторил инженер. — Если сказать серьезно, то мы занимаемся тем, что латаем старые дыры. Каждые сутки вынуждены устранять до десяти утечек, заниматься ремонтом и подтечкой, так что до водовода, например, или там очистных сооружений руки у нас не доходят. Да и техника небогатая: всего три маленьких экскаватора, десять специально оборудованных машин, но нет ни своей кузни, ни мастерских. Люди не идут к нам работать. У нас текучесть кадров пятьдесят процентов в год. Всего сейчас в городе работают на воде сто восемьдесят человек. А нам бы еще человек сто слесарей, ремонтников. Заработки у нас хоро-

210