Собрание сочинений в десяти томах. Том третий. Тайные милости. Роман

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

шарфике, лет тридцати пяти. Видела она и его гражданскую жену Дуську — высокую, худую, с белыми крашеными волосами. Не видела только их незаконнорожденную дочь — девочка болела и не выходила на улицу. А сейчас они снова в море. И вечером, в шторм, кусок толя на их крыше отчаянно машет им, будто зовет прибиться к берегу нормальной человеческой жизни...

«Бугай красномордый, — подумала о капитане Катя, — и эта тоже хороша, пакля крашеная! У них борьба, а ребенок должен пропадать. Почему всегда страдают дети?! Как мало на свете детей, рожденных по взаимной любви, а не по случаю, или по необходимости, или по желанию родить ребеночка любой ценой, от кого — это вроде бы и не имеет значения».

Недавно она прочла у Лескова, что люди женятся и выходят замуж менее разборчиво, чем покупают себе пару обуви. Как это точно. Хотя от постоянного ношения неудобных туфель в худшем случае можно лишь натереть мозоль, а это ведь не так страшно, как плодить сирот, «детей веселого ужина», или детей, похожих как две капли воды на ненавистного человека и потому безрадостных материнскому взору. Точно так случилось в их семье: мать ненавидела отца тяжелой, удушающей ненавистью, а Катя была его копия. Причин для ненависти у Клавдии Филипповны, казалось, не было: Сергей Петрович не пил, не гулял, не курил, зарплату приносил домой всю до копейки, да и зарабатывал он немало, будучи первоклассным экскаваторщиком. Словом, причин вроде бы не было, а ненависть была. С самого младенчества чувствовала Катя тяжелый, отравляющий дух этой ненависти, дух, пропитавший сам воздух в их квартире. Видимо, совсем не случайно и мо-

131

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

локо у матери оказалось такое прогорклое, что Катя не брала грудь и пришлось перевести ее на искусственное питание, а Клавдии Филипповне сцеживать свое молоко на выброс, в умывальную раковину в ванной.

Отец любил Катю, но почему-то боялся обнаруживать свою любовь к дочери перед женой. Бывало, даже конфету совал украдкой, воровато оглядываясь. Если бы не эта его постыдная оглядка, может быть, Катя и не предпочла бы интернат живым родителям.Летом,послеокончанияКатейшестого класса, Сергей Петрович и Клавдия Филипповна уехали на два года в Африку — строить что-то там в горячих песках, а дочку сдали в интернат соседнего областного города. Через два года родители возвратились, а Катя так прижилась в интернате, что решительно отказалась его покинуть. И, как выяснилось,правильносделала.Вскоревинтернат приехала Клавдия Филипповна и сказала:

— Я разошлась с твоим отцом. — При этом голубые, чуть выцветшие глаза ее сияли таким торжеством победителя, что в них неловко было смотреть.

— Ма, но он же хороший человек...

— Хороший, — с готовностью согласилась Клавдия Филипповна, — дурного ничего не скажу, но жить больше не буду.

— А как же теперь он? — растерянно спросила Катя. Клавдия Филипповна смягчилась в своей ожесточенной радости, задумалась, тяжело вздохнула.

— Господи, хоть бы руки на себя не наложил, черт лысый... — И заспешила, засобиралась домой.

А дня через три приехал к Кате отец. Сергей Петрович был, что называется, гладко выбрит и слегка пьян.

132

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

— Ты представляешь, доча, я свободный! Она согласная разойтись! Совсем! — Темно-карие глаза его излучали восторг освобожденного пленника, он помолодел самое меньшее лет на десять и буквально пританцовывал от переполнявшей его радости. — Теперь брошу, к чертовой бабушке, экскаватор — двадцать лет просидел в грохоте! —

ив тишину, в степь, в егеря. Я уже узнавал — сейчас требуются в Казахстан охотники на борьбу с волком. Отработаю две недели, и только меня

ивидели! А ты не беспокойся, доча, тебе я всегда подошлю деньжат, всегда! Сколько я терпел, дурень! — И он захохотал так громко, так искренне, как никогда не позволял себе раньше. И Кате стало жутко от этого хохота, и она поняла, что нечего ей делать ни у отца, ни у матери.

Через две недели Сергей Петрович действительно уехал в Казахстан. Потом писал Кате, что прижился на новом месте, что он уже заправский егерь, что «волк хоть воет, а тишину не портит».

Втом же году, еще красивая и статная, тридцатипятилетняя Клавдия Филипповна вышла замуж за двадцатидвухлетнего осветителя сцены городского драмтеатра (из своей сберкассы, от кассирской конторки, она всегда тянулась к людям искусства), прыщавого верзилу в потертых джинсах и с маленькой мужской кожаной сумочкой в руках. Катя слышала, что у них уже двое сыновей, но никогда не видела своих братиков, потому что с тех пор так и не была в родном городе.

Свежий зоревой ветер исподволь набирал силу. Светлый, почти белесый луч маячного прожектора, полосовавший еще недавно зеркальногладкую поверхность моря, подпрыгивал, словно на выбоинах, — зарождалась большая зыбь. Сейнер уже покачивался в дальнем углу горизонта, подра-

133

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

гивал, словно фигурка в тире, и вот-вот готов был перевалить за край, уйти из поля зрения Кати. Почему в этой жизни все наперекосяк и навыворот? Почему? Да в том числе и потому, что все крепки задним умом. Вот, например, ей, Кате, зачем было выходить замуж в семнадцать лет, и самое главное — зачем было выходить за нелюбимого? Зачем родить от него Сережку? Слава богу, что сын похож на нее, а если бы на него... страшно подумать!

Она вспомнила, как бывший муж обычно кричал из другой комнаты сыну: «Ты, фуфло, иди сюда!» Мальчик не любил отца: чувствовал отношение матери. Однажды, когда он шлепнул Сережу, а она заступилась, муж замахнулся на Катю. Сережа тут же укусил его за ногу — решительно, зло, как настоящий звереныш. Как она хохотала! Хохотала до истерики.

Что ее прельстило, что вынудило выйти за него замуж? Жажда самостоятельности?

Самостоятельность у нее была и без того — ни отец, ни мать не докучали ей своими заботами.

Жажда своего дома, своей семьи? Возможно. Во всяком случае, ей нравилось,

что он старше ее на семь лет, нравилось, что получил назначение и они уедут далеко-далеко. Наверное, вот этого ей и хотелось больше всего — уехать далеко-далеко...

Все так и было. Вернее, почти так. А если уж рассудить по существу и с предельной искренностью, то главной причиной ее скоропалительного замужества (на десятый день после знакомства) была смерть Бабули.

В ту последнюю интернатскую весну, в вербное воскресенье, когда вся земля вокруг молодо сквозила в зеленой дымке первых листочков, Вера Георгиевна Радченко умерла. Умерла легко, в одно-

134

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

часье, от сердечного приступа, только успела сказать: «Мою швейную машинку отдайте Кате». Волю умершей никто не оспаривал, все знали, что Катя замечательная мастерица, почти такая же, как была и сама Бабуля.

Будучи врачом интерната, Вера Георгиевна вела драматический кружок и кружок кройки и шитья — то и другое, разумеется, бесплатно. И в том, и в другом кружке она держала только преданных делу и безжалостно изгоняла тех, кто лишь маялся от скуки. «Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на равнодушных лентяев и лентяек, —

сжесткой привычкой хирурга к оздоровляющим отсекновениям говорила она нерадивым, — уходите, мне не нужны сонные мухи!»

Какие костюмы шили они для своих театральных постановок! Сколько выдумки и восторга, сколько радостного ученичества и веселой суматохи было во всем, что делали они под началом Веры Георгиевны!

Ивот она умерла.

Ипрозвенел последний интернатский звонок.

ИКатя не знала, куда ей идти с унаследованной от Бабули швейной машинкой «зингер», к кому прислониться...

Тут и возник из небытия, из кустов цветущей махровой сирени в городском парке ее бывший муж — высокий и ладный лейтенант с только что пожалованными артиллерийскими погонами,

спокорной улыбкой в серых, чистых глазах, с решимостью жениться на ней немедленно и увезти ее к месту назначения.

К семнадцати годам Катя расцвела почти в полную силу и уже привлекала всеобщее внимание, но еще никто не делал ей официального предложения. А лейтенант сделал. И она согласилась,

135

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

почти не раздумывая, как будто бросилась с высокого моста в реку. Теперь понятно, что ошиблась, что поддалась слабости, бесконтрольному желанию заслонить пролом, образовавшийся в душе со смертью Бабули, пролом, в который, чудилось ей, вытекает, сочась по капле, вся ее прошлая

инастоящая жизнь — час за часом, день за днем...

И она вышла замуж. И вот результат: две пропащие жизни — ее и его. Он ведь постоянно чувствовал ее нелюбовь, а после рождения Сережи — плохо скрываемую ненависть. Пусть он тупой и грубый, не отягощен интеллектом и души в нем не бог весть сколько, но он ведь тоже человек. И когда женился на ней, то рассчитывал не на один день

ине на пять лет, как получилось... Господи, как все глупо! И если смотреть правде в глаза — она виновата больше всех...

Как повезло, что она остановилась в этом городе! А ведь могла бы проехать мимо или смириться и жить, как живут многие. Муж не бил ее, не обижал, как обижают других, не гулял от нее. Хотя как было бы славно, если бы гулял, или бил, или обижал, — тогда бы она кинула его с легким сердцем давным-давно, а не тянула эту волынку пять лет. Нет, ничего такого, как говорится, антиобщественного он не совершал, просто пил себе тихо пиво, смотрел телевизор, а потом уныло приставал в постели. Вечерами свободные от нарядов сослуживцы мужа частенько собирались у них — «на пиво». Иногда собирались с женами, иногда без жен. Пили пиво. Смотрели цветной телевизор, купленный в военторге в рассрочку. Играли в шахматы или в подкидного дурака. Женщины говорили о тряпках. Мужчины спорили, кто кого переиграет в шахматы, перепьет или переборет на руку.

136

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Лица мужского пола (от подростков и до стариков) всегда почему-то спорили в присутствии Кати. Лет до пятнадцати она была гадким утенком, апотомнеожиданнорасцвела,истехпормужчины не могли спокойно находиться в ее обществе, сразу же начинался спор — по любому пустяку, по любому поводу. И спорили ожесточенно, нехорошо, до обиды, а иногда и до драки. Сначала эти сценки тешилиКатинотщеславие,распаляливнейтемное женское существо властительницы. Но однажды Катя внезапно поняла, что свары вокруг нее (как это ни грубо будет сказано) напоминают весеннюю грызню у хвоста интернатской Белки — маленькой, беспородной сучонки, пользовавшейся почему-то тотальным успехом у своих собратьев.

Икогда Катя поняла это, соперничество

иажиотаж вокруг нее стали противны ей почти физически. Она и замуж выскочила в семнадцать, может быть, оттого, что хотелось положить конец бесчисленным ухаживаниям и приставаниям. Тогда ей казалось, что звание жены защитит от посягательств раз и навсегда. Но вскоре выяснилось, что семейное ее положение для многих не только не помеха, а дополнительный стимул. Как только они (Катя всех мужчин так и звала — они) узнавали, что перед ними замужняя, глазки их становились еще масленее.

«Манкая бабенка — так и приманивает!» — услышала она однажды себе вслед сиплый густой бас. Обернулась — старик лет пятидесяти, старши- на-сверхсрочник. «Эх, дядя, тебе бы исподнее да мыло считать в каптерке, а ты туда же!» — горько

изло подумала Катя.

Придя домой, она битый час вертелась перед трюмо, рассматривала себя, выясняла, что же в ней «манкого»? Женщина как женщина. Средне-

137

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

го роста. Ноги стройные, но не особенно длинные, не такие, как у манекенщиц в журналах мод. Грудь чуть повыше, чем у большинства, да, может, талия чуть потоньше. А так ничего особенного

вфигуре — стандартный сорок четвертый, второй рост. Да и лицо вроде не выдающееся, на первый взгляд совсем рядовое. Только присмотревшись, оцениваешь густоту тонких русых волос, свежесть кожи, белизну плотно подогнанных, чуть удлиненных зубов, женственность чуть приоткрытых полных губ, горячечный блеск темно-карих глаз.

Даже у них в гарнизоне были женщины и девушки поярче, пофигуристей, но против Кати они вроде бы ничего и не стоили. Вокруг Кати словно витало что-то в воздухе — неземное и вместе с тем настолько плотское, что мужчины бессознательно обнимали всю ее взглядом, а женщины презрительно хмыкали ей вслед, как будто были уверены, что она готова отдаться каждому встречному.

Накануне того дня, когда Катя сбежала из дому, сослуживцы мужа весь долгий летний вечер пили у них дома пиво и спорили, в чьей квартире шире подоконник — в его (муж так и говорил — «в моей квартире») или у майора Синицына? Не поленились сходить через дорогу к Синицыным, смерили там, вернулись и стали перемерять подоконники у них. Пока ходили туда, забыли — сколько сантиметров здесь. Этот подоконник и доконал ее, добил окончательно. Утром муж уехал на дежурство, а она собрала Сережу и была такова. Взяла только необходимое: документы, Сережино барахлишко, кое-какую свою одежку да ручную швейную машинку, завещанную ей Верой Георгиевной Радченко, а все остальное бросила без сожаления. На столе

вкухне оставила записку, что уехала к отцу, уехала навсегда. Ах, как хорошо, что надоумил ее бог

138

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

сойти на этой станции, в этом городе, — иначе бы не узнала она Георгия...

Захлопали двери мазанок за Катиной спиной — просыпался рабочий народ, вставал ото сна к новому дню своей жизни. Заря посветлела, почти угасла, черный силуэт сейнера скрылся за горизонтом. Начиналось утро. Нужно было и ей подумать, чем кормить Сережу, что приготовить ему на завтрак.

Когда она приоткрыла легкую дверь хибарки, Сережа все еще крепко спал, заняв свою обычную позицию: одна нога вытянута, другая прижата коленкой почти к самому подбородку — позиция бегуна на длинную дистанцию. Казалось, что он бежит, а может, и летит над горами, над морем, над городом, — словом, надо всем тем, над чем обычно летают дети во сне, когда растут не по дням, а по часам.

VII

Хотя шеф и сказал, что освобождает Георгия от всех прочих забот, кроме водоснабжения, но на поверку этого не получилось, — десятки прежних дел, на которые был завязан Георгий, теснили его со всех сторон, отнимали крупицу за крупицей драгоценное время, мешали ему быстро проникнуть в существо проблемы, разложить ее по полочкам, выяснить все досконально и тогда уже выработать четкий план действий. Шли дни, а дело почти не двигалось, во всяком случае так казалось Георгию. В нем начинало закипать раздражение, поэтому он и рявкнул в трубку в ответ на звонок прямого городского телефона:

— Да, я вас слушаю!

139

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Звонил Али-Баба — узнать, как там его дела насчет гостиницы.

— А я думал — не звонишь, значит, уже не надо, — смягчившись, весело отвечал ему Георгий. — Ты где пропадал?

— Немного аул ездил. И-слушай, ты мне его фотка обещал, да? Фамилия не знаю, который стихи писал, да...

— Раз обещал, значит, сделаю, — с бравадой в голосе сказал Георгий — ему было по-мальчишески приятно выглядеть в глазах Али немножко волшебником. — Будет тебе и гостиница, будет и фотка!

— Вай, Георгий, когда?

— Да хоть сейчас, — Георгий взглянул на наручные японские часы, — приезжай, его портрет у меня здесь, на работе.

— Через пара минут буду. — Есть.

Встав из-за массивного письменного стола начала прошлого века, Георгий подошел к такому же старинному книжному шкафу, на одной из полочек которого стоял портрет Лермонтова. Портрет был обычный, из «Огонька», но в хорошей строгой рамке.

Какая тоска светилась в его глазах! Какая печаль! Как он просил свою любимую бабушку вернуть его домой, в Россию; все спрашивал в письмах: «Ну как там с моей отставкой? Похлопочите!» Как он предчувствовал свою раннюю смерть, как томился... Каким красивым его рисуют...

Разглядывая портрет будто вновь, Георгий подумал, что вот этот антикварный письменный стол, за которым он протирает штаны, и этот шкаф вполне могли служить кому-нибудь из господ офицеров Тенгинского пехотного полка и рука

140