Собрание сочинений в десяти томах. Том третий. Тайные милости. Роман

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

сделанный из белого пенопласта, в просторном кабинете шефа Георгия.

Начать осмотр решил с самого центра — был у него адресок: «Лермонтова, 25, берег моря».

«Безобразие, — думал Георгий, подъезжая к месту, — не на окраине, в самом центре развели “шанхай”! Надо его немедленно снести. Сейчас осмотрю и дам команду. Тут нечего церемониться, надо проявить твердость».

Машину пришлось оставить метров за двести, подъездных путей к самовольщикам не было — домики приткнулись под насыпью железной дороги, на самом берегу моря. Георгий был настроен решительно и сурово. Но когда спустился мимо засыпанного половой мукомольного заводика, мимо разжиревших голубей к морю и увидел, что домиков очень много, решимость его была поколеблена. «Куда же их всех девать — жителей?!» Мазанки лепились одна к одной по старинному образцу аульских кварталов, почти все они были покрыты толем, прибитым дранкой, придавленным кирпичами и камнями от лихого морского ветра. Здесь было даже электричество: среди домиков стоял одинокий столб, а от него протянулся на шестах к мукомольному заводу электрический кабель — соорудил какой-то умелец. С грохотом билось о скалы море, и брызги соленой, напоенной йодом воды достигали лица Георгия. «Жить здесь полезно, — подумал он не без ерничества. — Надо познакомиться с двумя-тремя хозяевами, поговорить с ними по-хорошему, не пугая, осмотреть все, прикинуть, — словом, разобраться по существу».

Георгий выбрал самую новую мазанку, стоявшую на отшибе; ему понравилось, как хорошо обит дранкой толь на ее крыше, как прямо выведена новенькая цинковая труба. «Надо поговорить, дойти

81

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

до каждого человека, а там уж делать выводы, — не без гордости отмечая свой государственный подход к делу и свое социальное благородство, подумал Георгий. — Надо помочь им в меру сил, как говорит шеф — “елико это возможно”». С этими добрыми намерениями он и постучался в легкую фанерную дверь. Дверь распахнулась, и на пороге предстала агент Госстраха: оказывается, она была светло-русая.

Он так растерялся, что не мог связать двух слов. А она смущенно запахнула на высокой груди бумазейный халатик и сказала певучим, бьющим в сердце голосом:

— Ой, застрахованный! — И засмеялась сорвавшейся с языка нелепице. — Здравствуйте!

— Здравствуйте. Не ожидал вас здесь увидеть...

Я, собственно, по делам службы.

— Заходите, чего стоять на пороге. — И, стрельнув глазами по подслеповатым соседским окошкам,она пропустила его в дом.

На чистом глиняном полу хибарки сидел на горшке мальчик лет четырех, у него были такие же, как и у матери, глаза цвета спелой вишни, он важно смотрел перед собой и озабоченно катал ручонкой по полу желтую пластмассовую машину.

— ИзвинитеСережу,—кивнулаонанамальчика. — Да уж чего, — улыбнулся Георгий, — дело житейское. Давай, давай, Серега, дуйся, не ленись! И они засмеялись все трое — легко, породственному, как будто знали друг друга

давным-давно.

— Я уж надулся, — сказал Сережа, — я больше ни капельки не могу!

— Тогда слезай, — велела мать, — слезай быстренько!

82

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

Сережа задумчиво катал по полу машину, — видно, решал, слезать ему с горшка или нет. Как человек рассудительный, он не мог вот так сразу принять необдуманное решение. Теперь он сидит на горшке и катает машину, а там неизвестно, что его ждет. Может, заставят мыть руки? Из умывальника. А это неинтересно. Если бы из моря, он бы пошел и вымыл с удовольствием, но из моря мама не разрешает, чуть что — кричит: «Ни в коем случае!»

Все-таки его ссадили с горшка, мигом подтерли, мигом натянули на него штаны, дали дружеский подзатыльник, и мама бросилась выносить горшок, а он остался один на один с незнакомым дядей.

— Тебе сколько лет? — спросил Георгий, вспомнив, что на первый вопрос: «Мальчик, как тебя зовут?» — уже отвечено.

— А тебе?

— Мне тридцать три, а тебе?

— А ты сколько хочешь, чтобы мне было? — Ну... четыре... или пять.

— А мне тридцать сто, понял?! — Ты у мамы один?

— Что ты! — Сережа посмотрел на него снисходительно. — У меня еще шесть сестричков и двенадцать — четырнадцать братиков, вот таких, до неба! — И он показал рукой в потолок мазанки. — Понял?!

— Еще бы не понять, — хмыкнул Георгий, соображая, что никакой порядочной информации от Сережи ему не почерпнуть, — слишком уж у того фантазия опережает реальность.

В это время в комнатку вошла с чистым горшком Катя, сунула его под кровать на высоких металлических ножках.

83

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Говорит, что ему тридцать сто лет и что у него шесть сестричек и четырнадцать братиков! — пожаловался Георгий.

— Ой, балаболка, от него и слова правды не добьешься, не иначе — писателем будет! — засмеялась Катя.

Они и не заметили, когда мальчик выскользнул за дверь.

— Как вы здесь оказались? — спросил Георгий. — Приехали. Денег хватило до вашего города, поэтому и остановились. Люди здесь хорошие, и работу я сразу нашла, повезло. Я везучая. Нас тетя Патя приютила, по-вашему — Патимат, она здесь живет, рядышком. Сначала пожили немножко у нее, а потом построились. Очень хорошая женщина, у нее сын недавно погиб в Афганистане, совсем молоденький, гроб не раскрывали, так за эти полгода она совсем старухой стала. Вот тетя Патя и сказала мне: «Давай, Катерина, стройся!» И мы построились. Соседи помогли. Главное, удалось достать старые ящики — домик весь из

старых ящиков.

— Я понимаю, — сказал Георгий. Он действительно хорошо это понимал — как строить из ящиков. — Не страшно?

— А чего страшного... Море, конечно, гудит иногда невыносимо, но ко всему привыкаешь. Хотя иной раз ночью так бьет, что кажется, унесет волной — слизнет, и все! Потом успокаивается. Главное — перезимовали.

— Я, собственно, и пришел по этому поводу — слишком много самовольных застроек, тем более в центре города, — незаметно оглядывая бедную комнатку, сказал Георгий.

84

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

— А-а... — протянула она безысходно. — Будете сносить?! Что ж, с чужого коня и среди грязи — долой, мы понимаем, что здесь не положено...

— Положено — не положено, — угрюмо буркнул Георгий, — еще не решено, будем сносить или нет. Снести недолго — подогнал бульдозер. А вас куда? Куда девать вас?

— Не знаю, — робко сказала она, пожав плечами. И ему так нестерпимо захотелось взять ее за тонкие плечи, прижать к себе, защитить... За маленьким чистым окошком шумело море, по железнодорожной насыпи с гулом шел поезд, ложечка позвякивала в стакане, а где-то там, между насыпью и морем, бегал ее маленький Сережа.

Георгий взглянул на часы, не в силах смотреть ей в глаза, чувствуя, что надо убираться отсюда, а то он не совладает с собой и может получиться жалкая сцена.

— Так я пойду, — сказал он глухо. Она промолчала.

— Я пойду, Екатерина...

— Екатерина Сергеевна, а лучше — Катя.

— Я пойду, Катя. Будем знакомы. Агент Госстраха? — усмехнулся он, беря себя в руки, показывая в улыбке белые ровные зубы.

— Агент, — ответила она, смеясь. — Агент...

хорошая работа. Главное — я ни к чему не привязана, а то куда мне с Сережкой! Так я хожу с ним или оставляю его у тети Пати, а сама быстренько мотнусь — вот как к вам, с утра пораньше, чтобы застать.

— А мальчик разве не ходит в детский сад? — Кто же его у меня возьмет, люди годами

стоят в очереди.

85

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Если разрешите, я что-нибудь придумаю, — неожиданно для самого себя сказал Георгий, — я позвоню вам в Госстрах.

— Но меня трудно застать.

— Хорошо, тогда позвоните мне. Через неделю. — Георгий записал телефон на клочке газеты. — Это прямой, минуя секретаршу. Всего хорошего. — И он вышел, даже не взглянув на Катю.

Она горько подумала, что не понравилась ему, а он не мог справиться с внезапно охватившей его юношеской робостью.

Поднявшись вверх, к мукомольному заводику, Георгий обернулся украдкой: Кати не было видно, скорее всего, она вошла в свой домик. «“Лермонтова, 25, берег моря” — романтичный адресок, ничего не скажешь. Прямо тебе новая “Тамань”, ведь они тоже, считай, контрабандисты, незаконники».

Вот так они познакомились с Катей во второй раз. Через неделю она позвонила ему. Он сообщил номер детского сада, назвал, к кому обратиться, пожелал ей и Сереже доброго здоровья. Он говорил с ней сухо и коротко, как будто выполнял чье-то поручение. Потом она позвонила ему во второй раз и с удивлением в голосе сказала, что Сережу приняли в детский сад. Она спрашивала, как ей благодарить его. Он буркнул в ответ чтото вроде «не стоит благодарности» и, как будто случайно, нажал на рычаг телефона, разъединил сам себя на полуслове.

Больше она не звонила, и он не знал, что с ней и как... И вот теперь он спешил к ней, почти бежал, не отдавая себе отчета, ни о чем не задумываясь, не разбирая дороги, не приглядываясь к многоликой приморской ночи, краски которой лежали так ярко, что даже не верилось в ее реальность.

86

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

К счастью, переходя недалеко от вокзала железнодорожное полотно, он приостановился у рубинового огня семафора на стрелке, залюбовался его ликующим цветом, и это спасло ему жизнь: вдруг выскочили из-за домов и деревьев встречные поезда, и он застыл, словно приклеенный, на узкой полосе щебенки, между двумя колеями — между двумя жутко летящими друг мимо друга железными стенами. Один поезд был товарный, другой — пассажирский. В пассажирском все окна мелькали черные, только ударил по глазам свет из вагона-ресторана, где, верно, подсчитывали в этот час выручку или мыли посуду. Товарняк был сборный — порожние нефтяные цистерны, груженные песком открытые платформы, белые вагоны холодильников, от которых веяло чем-то мрачно-окончательным, безнадежным. Из-под гудящих колес били мощные вихревые потоки мазутного ветра, гремело и лязгало со всех сторон, больно рябило в глазах: казалось, вот-вот стукнет какой-нибудь железякой и — прощай молодость!

«Если поезда не остановятся, то с Катей все будет хорошо», — загадал Георгий. И они не остановились, просвистели в разные стороны, вдруг вернув ему, оглушенному, тишину и жизнь во всей прелести, со всеми красками южной ночи,

сзеркальным блеском застывшего в безветрии моря. Он так обрадовался свободе! Вздохнул всей грудью — до боли — и побежал, подпрыгивая, как мальчишка, к морю по тропинке среди сухих кустов вереска, усыпанных белеющими в ночи улитками. Побежал к крытым толем кособоким домишкам самовольщиков, к ее ладному домику

свеселой цинковой трубой.

Авот и Лермонтова, 25, берег моря.

87

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

«Все спят. Но почему? Они-то пусть, но почему спит Катя?» Георгий остановился перевести дыхание у мусорной кучи, которая насыпалась здесь навалом, в виде Большого Кавказского хребта, и показалась ему прекрасной! Он смотрел на ее хижину, не отрывая глаз, и думал, что надо бы подойти к ней со стороны моря, со стороны окошка и... постучаться... тихо-тихо. Едва он на это решился и сделал свой первый шаг, как дверь хижины отворилась и на порог вышла Катя с помойным ведром в руке. Увидев, что кто-то стоит у мусорки, она замешкалась, а потом решительно двинулась к незнакомцу, чуть перегибаясь в талии под тяжестью полного ведра. Она была все в том же бумазейном, плохо запахнутом на высокой груди халатике, в чувяках на босу ногу.

— Вы кого ищете? — спросила Катя миролюбиво своим певучим, нежным голосом, подходя к куче, выплескивая из ведра и все еще не узнавая Георгия.

— Вас...

— Меня? — переспросила она холодно. — Ошиблись адресом. — И тут вгляделась и узнала Георгия. — Господи! Долго будете жить!

— Почему?

— Так. Примета есть. — Катя машинально запахнула на груди халатик.

Полная золотая луна ровно горела в синем небе уже не над горой, как в тот час, когда они расстались с Али, а где-то над портом, у маяка, полосующего белым лучом светлое море. На крышах кособоких домишек серебрился толь, а цинковая труба на Катином домике была похожа на трубу перископа, вынырнувшую из житейского океана.

Катя хотела поблагодарить его за то, что устроил Сережу в детский сад, но почувствовала,

88

ТАЙНЫЕ МИЛОСТИ

что если она это скажет, то все испортит, все пойдет по-другому. Она видела, что он сильно пьян, но это не отвращало ее, а побуждало к жалости — ей так хотелось приласкать, приголубить его, будто маленького. Она обрадовалась, увидев, что штаны у Георгия в известке, щека в мазуте, и, как-то получилось само собой, взяла его за руку:

— Пойдемте, вам нужно вычистить брюки, куда в таком виде!

Он подчинился ей с восторгом, какого не испытывал уже много лет, не отпустил ее руки, держал крепко, как держат, наверное, руку еще незнакомого поводыря, и шел за ней незрячий до самой хижины. Едва перешагнули порог и Катя поставила ведро, чтобы притянуть дверь, Георгий обнял ее, ожидая со страхом, что будет... и она прижалась к нему покорно, нежно податливым под халатом, свободным от прочей одежды телом.

В каморке было полутемно, прикрученная пятилинейная керосиновая лампа бросала желтый кружок на покрытый цветастой клеенкой стол: у Кати еще не было электричества — не сразу Москва строилась. В деревянной кроватке спал Сережа, вытянув одну и прижав к подбородку другую ногу: бежал куда-то изо всех сил. Глянцевито поблескивало выходившее к морю оконце. Катя жадно задула лампу, и мир погрузился в мучительную, прекрасную тьму.

А ветерок ласково дул в окошко с крохотной форточкой, а полуоткрытая дверь, чуть поскрипывая, скребла по песку, а по насыпи все гремели поезда, а от мусорной кучи остро пахло ржавой селедкой...

— Господи, откуда ты взялся! Господи, за что мне такое счастье! — бормотала она, теряя от сладости волю, и эти ее слова удесятеряли его силы.

89

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Еще никогда в жизни ему не было так хорошо, он и не знал, что это бывает так слиянно, так пронзительно и чисто. Ему было так хорошо, так сладостно-жутко, что хмель выветрился из головы, во всяком случае так ему показалось, когда он лежал притихший и потрясенный на жесткой старой кровати, где вместо сетки были подложены доски, другой у Кати не было — не сразу Москва строилась.

Он лежал не шелохнувшись, боясь дышать, боясь спугнуть свою нечаянную радость. Скоро он различил привыкшими к темноте глазами, что с потолка смотрят на него официальные лица, карикатурные рожи империалистов, столбцы политической хроники, подвалы и полуподвалы статей на внутренние темы, — словом, весь еще недавний мир в его газетной интерпретации. Когда он строил свой дачный домик, то поступил точно так же: сначала оклеил потолок газетами, а уж потом белой бумагой.

— Теперь ты меня бросишь? — тихо сказала Катя.

— Конечно, еще бы! — радостно ответил Георгий, и они засмеялись облегчающим душу смехом, как смеются совсем маленькие дети — неостановимо, весело.

— От меня сильно воняет водкой? — Ничего, когда любишь — не воняет, — шепну-

ла она в ответ и прижалась лицом к его плечу, и он почувствовал на своем плече ее горячие слезы.

— Ты меня любишь? — В его дрогнувшем голосе прозвучало недоверие.

— Давно. С того дня, как увидела, когда приходила страховать. — Она сказала это так буднично, так просто, что Георгий поверил, хотя и пробормотал по инерции:

90