Проблема объективности в науке. От постпозитивизма к социальным исследованиям науки и техники. Аналитический обзор

ненные условия пациентов ставили новые вопросы, требующие своего решения. Тем самым, происходило формирование познава-

тельного сообщества, или смешанного исследовательского кол-

лектива. Этот коллектив включал в себя такие группы людей, как ученые-исследователи, представляющие различные дисциплины, технологи-практики, медицинский персонал и, наконец, пациенты и их родственники. Роль пациентов в исследовании варьировалась от должности простых помощников до непосредственных участников познавательного процесса. Последние нередко посылали научные статьи в академические журналы. Иногда пациенты выступали в качестве посредников между разобщенными между собой специалистами, каждый из которых не знал о том, что делают представители смежных областей знания. Иными словами, стратегия деятельности групп требовала, чтобы некоторые пациенты попадали внутрь «черного ящика» процесса познания. Без участия пациентов исследовательская группа работала бы в иной манере и могла продуцировать совсем другое знание.

Представители Ассоциации пациентов, страдающих мускульной дистрофией, играли важную роль в выборе верного направления исследовательских работ. Этот факт удивителен, поскольку во Франции, как и в некоторых других западноевропейских странах, модель делегирования полномочий от простых граждан к специалистам принимает весьма причудливые формы и оставляет желать лучшего. Руководство ассоциации с самого начала своей работы решительно отклонило эту традиционную модель. В состав руководства групп вошли исключительно пациенты и их доверенные лица. Именно это обстоятельство обеспечивало входящих в группу ученых определенной степенью независимости, которая была им необходима. Эта независимость позволяла членам исследовательской группы выбирать, нередко вопреки мнению других влиятельных ученых, то направление научной деятельности, которое бы в полной мере отвечало потребностям самих пациентов. Знание подобных фактов способствует более глубокому пониманию принципов и правил, лежащих в основе деятельности научного сообщества. Руководство ассоциации сформулировало четкую стратегию взаимоотношений с представителями научного сообщества. Эта стратегия способствовала разрешению проблем, возникающих между частными и общественными интересами. Примечательно, что указанная стратегия была реализована на практике людьми, не имеющими специального университетского образования. Эти люди не пользовались советами уче-

81

ных или менеджеров, которые не были включены в исследовательскую группу. В такой стране, как Франция, где традиционно уделялось внимание заслугам, подобные поступки, идущие вразрез с мнением авторитетных лиц, представляются исключительными. Члены исследовательских групп руководствовались в своей деятельности лишь неограниченной страстью к исследованию и осознанием того факта, что необходимо сделать правильный выбор

иправо на этот выбор не может быть прерогативой одних лишь ученых.

Врамках социальных наук можно выделить три основные направления. Одни (сторонники «количественных» методов исследования) убеждены, что великое превосходство «физиков» коренится в том, что они имеют дело с объектами, которые им подчиняются и позволяют полностью контролировать себя. Поэтому те, кто изучал социальные феномены, в большинстве своем старались максимально приблизиться к этой мифической естественнонаучной картине: они хотели походить на беспристрастных ученых, которые способны по своему желанию управлять объектами

иобъяснять их посредством строгих причинно-следственных связей. Другие (последователи «понимающих» методов) настаивают на том, что социальные сюжеты в отличие от физики, химии и геологии требуют совершенно другого типа научности, герменевтической, интерпретативной природы. Иными словами, те, кто изучал социальные предметы, должны были либо полностью копировать естественные науки, либо стать их полной противоположностью. Третьим направлением в этом контексте выступают представители STS, описывающие научную практику лабораторий и прочих научных учреждений, которая стала здесь объектом детального изучения со стороны историков, антропологов и социологов. Лаборатория в контексте культуры ХХ в. занимает то же место, какое монастыри занимали в XII в.

Л. Пастеру удалось привлечь внимание незаинтересованных групп к своим исследованиям тем, что он поместил себя вместе со своей лабораторией в самую гущу общественной жизни. Победу одерживает тот, считает Б. Латур, кому удается перевести на свой язык интересы других людей. Заслуга Пастера заключалась в том, что он ступил на один шаг дальше своих коллег, переместив свои исследования (сибирской язвы) в лабораторию, установленную прямо на сельскохозяйственной ферме. Вне лаборатории Пастер и его сотрудники работали над переводом каждого пункта в ветеринарной науке на свои термины с тем, чтобы их работа внутри ла-

82

боратории соответствовала происходящему снаружи. Завершив свои полевые исследования и возвратившись в свою парижскую лабораторию, Пастер переместил за собой и все внимание уже заинтересованных сельскохозяйственных обществ. Указав на микроорганизм как на действующую непосредственную причину заболевания, Пастер по-новому сформулировал интересы фермеров: если вы хотите разрешить вашу проблему сибирской язвы, то сначала вам придется пройти через мою лабораторию. Если «снаружи» лаборатории это заболевание изучать сложно, поскольку микроорганизм невидим, скрываясь за огромным количеством других элементов, в то время как «внутри» лаборатории можно наглядно зафиксировать причину заболевания, доступную благодаря проведенному переводу.

Изменение масштаба позволяет изменить соотношение сил противоборствующих сторон: если «снаружи» фермеры и ветеринары были слабее невидимой палочки сибирской язвы, то внутри лаборатории Пастера человек становится сильнее, чем палочка, и, как следствие, ученый в лаборатории становится могущественнее умудренного опытом ветеринара. Перевод теперь заслуживает большего доверия и звучит следующим образом: «Если вы хотите разрешить свою проблему сибирской язвы, приходите ко мне в лаборатории, потому что именно здесь изменяется соотношение сил». Интерес к опытам Пастера проявляли не только ветеринары, но и представители смежных научных дисциплин. Пастер внутри лаборатории мог делать то, что все остальные (например, представители санитарной гигиены) пытались делать «снаружи». Причем там, где все терпели неудачи, потому что работали в большом масштабе, он преуспевал, поскольку работал в малом масштабе, данном случае междисциплинарный перевод выражался таким образом: если вы хотите понять эпидемию, то существует только одно место, куда можно обратиться: лаборатория Пастера, и только одна наука, которую следует изучать, а именно микробиология. Успех Пастера во многом связан с тем обстоятельством, что многочисленные заинтересованные группы считали, что именно его лабораторные исследования имеют для них существенное значение и пользу. Пастер с самого начала своей карьеры ученого был экспертом по завоеванию интересов различных групп и по убеждению их представителей в том, что их интересы были неотделимы от его собственных. Иными словами, в своих лабораторных исследованиях Пастер открывал такие связи явлений, которые вызывали широкий интерес как теоретиков, так и практиков.

83

Если за лабораторными исследованиями ничего не следует, то ничто не помешает возникшему интересу испариться безотносительно к тому, насколько велик был этот интерес и какое число социальных групп его разделяло. Пастер в 1881 г. изобрел первую искусственную вакцинацию. Для того, чтобы подобное было возможным, необходимо было сделать еще один шаг, а именно переместиться из лаборатории обратно в поле, от микромасштаба перейти к макромасштабу. Если бы расширение лабораторных исследований зашло слишком далеко, то вакцинация не имела бы успеха, и Пастер был бы отброшен назад в лабораторию разочарованными фермерами. Если же оно оказалось слишком скромным, произошло бы то же самое: Пастер был бы признан лабораторным ученым, не представляющим интереса для использования вне лаборатории. Для привлечения интереса к своим работам и обеспечения успеха своей деятельности Пастер одним из первых провел своего рода PR-кампанию лабораторных исследований. В лаборатории он тщательно «отрепетировал» ту часть опытов, которую затем предстояло продемонстрировать в поле для широкой публики и журналистов. Предсказание, сделанное Пастером относительно судьбы вакцинированных животных, воспринималось в полевых условиях как чудо. Однако, если учесть, что подобная «инсценировка» уже была отработана в лабораторных условиях, то это предсказание выглядит интересным и вполне естественным. Эксперимент в полевых условиях был инсценировкой, направленной на убеждение инвесторов в том, что сделанный Пастером перевод можно рассматривать как честную сделку. Этот перевод можно выразить в следующей форме: если вы хотите спасти своих животных от сибирской язвы, заказывайте флакон с вакциной в лаборатории Пастера. Иными словами, если потребитель принимает ряд ограничений (дезинфекцию, чистоту, прививание, временные сроки и т.п.), то он может использовать продукт, производимый в лаборатории Пастера, на любой ферме. То, что первоначально было попыткой ученого-экспериментатора привлечь к себе интерес, теперь приобретает вид коммерческой сети.

Вслед за М. Полани Латур подчеркивает, что лабораторные исследования – это не только формирование нового знания, но и особых навыков. Одновременно с культивацией в лабораториях микробов в чистом виде и попытками воздействовать на их рост и деятельность, развивается новое практическое ноу-хау. Спустя несколько лет ученые-экспериментаторы приобретают навыки манипулирования множеством ранее неизвестных материалов. Лабора-

84

торное исследование микробов является таким же ремеслом, как и книгопечатание, создание электронных схем или видеографика. По мере накопления этих навыков внутри лаборатории устанавливается большое количество взаимосвязей, ранее нигде не встречавшихся. Это не результат нового способа познания или того, что люди вдруг осознали существование микроорганизмов, о которых раньше не подозревали. Это всего лишь манипуляция новыми объектами с параллельным приобретением новых навыков в новых уникальных условиях. Так, известно, что первая ослабленная культура птичьей холеры была получена благодаря случайному открытию. Однако случайность может быть правильно использована только хорошо подготовленными лабораториями. Научные факты Латур сравнивает с поездами: и те, и другие функционируют только на рельсах. Факты не могут «выходить» из лаборатории без параллельного распространения лабораторных практик. Лучшим доказательством этого служит то обстоятельство, что каждый раз, когда метод распространения вакцины против сибирской язвы модифицировался, вакцина не имела ожидаемого воздействия.

Давний спор между «интерналистским» и «экстерналистским» подходами к изучению науки и технологии, противопоставление «социальных воздействий» «чисто внутреннему развитию» науки, Латур считает устаревшим. Неуместность разделения научной деятельности на «внешние» и «внутренние» факторы отчетливо проявляется в приведенном выше примере лаборатории Пастера. Деятельность его лаборатории представлялась таким образом, чтобы внутри своих стен воспроизводить то, что, как кажется, происходило снаружи, а затем распространить вовне (т.е. на всех фермах) то, что, как кажется, происходило только внутри нее. В данном случае внутренний и внешний мир могут превращаться один в другой. Естественно, что эти три отношения внутреннего, внешнего и опять внутреннего не идентичны. В лаборатории рассматривалось лишь ограниченное количество элементов, относящихся к макроскопической эпизоотии; в ней имела место только контролируемая эпизоотия на экспериментальных животных; из лаборатории вовне распространялись только определенные методы прививания самой вакцины. Когда говорят о внешнем мире, то, как правило, не обращают внимания на предшествующее распространение соответствующей науки. Само существование сибирской язвы как заболевания и эффективность вакцины не являются внешними, доступными для обозрения фактами. В обоих случаях они представляют собой результат предшествующего существова-

85

ния институтов иной науки – статистики, представители которой создали необходимый инструмент. Вот почему ключ к пониманию макропроблем («внешнего») заложен в конечном счете в лабораторных исследованиях («внутреннем»). Различие между «внутренним» и «внешним», различие масштаба между «макро» и «микро» уровнями и есть то, что лаборатория призвана упразднить.

Латур пытается подчеркнуть не столько то, как общество оказывает влияние на деятельность ученого, а как самой своей работой внутри лаборатории ученый способен активно изменять современное ему общество. Лаборатории по микробиологии являются одними из тех немногих мест, по мнению Латура, где претерпела трансформацию сама структура социального контекста. Чтобы изучать Пастера как человека, воздействующего на общество, совсем не обязательно искать политические тенденции. Нужно всего лишь рассмотреть, что именно делает Пастер в своей лаборатории как ученый. Политическое влияние лабораторий Пастера было куда более глубоким, ощутимым и необратимым, поскольку лаборатории, никогда открыто не считавшиеся политической силой, вмешались во все детали ежедневной жизни. Ни историку, ни социологу не удастся различить макроуровень общества и микроуровень лаборатории, поскольку с помощью последнего может происходить переопределение и корректировка первого. Представителям социологии науки не следует постоянно обращаться к общей социологии или социальной истории за понятиями и категориями с целью реконструировать «социальный контекст», внутри которого следует понимать науку. Напротив, работы по социологии науки могут показать социологам и социальным историкам, как общество может быть скорректировано и реформировано через непосредственное содержание науки. Дайте ученым лаборатории, полагает Латур, и они сделают возможной мировую войну без инфекции, тропические страны станут доступными для колонизации, будет обеспечено здоровье французской армии, увеличится численность и сила населения, создадутся новые индустрии.

Что же делает лаборатории таким источником политической силы, которая не объясняется с помощью каких-либо познавательных или социальных особенностей? Для лучшего понимания лаборатории как аппарата для обретения силы посредством умножения количества ошибок Латур предлагает рассмотреть различия, существующие между политиком и ученым. Если о политике говорят, что он алчный, интересуется только самим собой, недальновид-

86

ный, неоднозначный, всегда готовый на компромисс и неустойчивый, то об ученом – бескорыстный, дальновидный, честный, говорящий открыто и определенно и стремящийся к достоверности. Все эти различия являются следствиями одной простой материальной вещи. Причина в том, что у политика нет лаборатории, а у ученого есть. Поэтому политик работает в «реальном» масштабе, всегда находится в центре внимания и вынужден постоянно делать выбор. Все, что с ним происходит, добивается ли он успеха или нет, происходит «снаружи». Ученый работает в моделируемых масштабах, умножая число ошибок внутри своей лаборатории и не будучи доступным для широкой публики. Он может ставить столько экспериментов, сколько ему потребуется, и выступает только после того, как сделал достаточно большое количество ошибок, чтобы достичь «определенности». Неудивительно, что в итоге политик не обладает «знанием», а ученый обладает. Однако различие здесь заключается не в «знании». Если поменять их местами то, оказавшись в лаборатории, алчный и недальновидный политик начнет производить большое количество научных фактов, а честный и бескорыстный ученый, оказавшись во главе политической структуры, где все происходит в крупном масштабе и не позволяются никакие ошибки, сразу станет неоднозначным, неуверенным и слабым, как и все остальные. Специфика науки заложена не в познавательных, социальных или психологических качествах, а в особом устройстве лабораторий, позволяющем осуществлять смену масштаба изучаемых явлений с целью сделать их удобочитаемыми, а затем увеличить число проводимых экспериментов с тем, чтобы зафиксировать все допущенные ошибки.

Накопление знания становится возможным только вследствие изменения масштаба, позволяющего в свою очередь увеличить количество проб и ошибок. Достоверность не увеличивается в лаборатории из-за того, что люди, в ней работающие, более искренни, скрупулезны и склонны к «фальсификации». Все дело в том, что они могут позволить себе делать сколько угодно ошибок или, иначе говоря, больше ошибок, чем те, кто находится «снаружи» и не может изменить масштаб. Каждая ошибка, безотносительно к характеру темы исследования, в свою очередь фиксируется, сохраняется и вновь предстает в удобочитаемой форме. Если достаточно большое количество экспериментов фиксируется, и становится возможным сделать обобщение всех записей, то это обобщение будет все более точным, если оно будет параллельно уменьшать возможность выдвижения со стороны конкурентов контраргумен-

87

тов. Если ученый суммирует ряд ошибок, то становится сильнее, чем тот, кто допустил меньше ошибок.

Никому еще не удавалось подтвердить предсказания ученых без заранее проведенного распространения условий подтверждения, существовавших в лаборатории. Можно наблюдать распространение лабораторных условий и многочисленное повторение последнего успешного лабораторного эксперимента, но нельзя наблюдать предсказания ученых вне стен лаборатории. Предсказания или предвидения ученых – это всегда утверждения постфактум и воспроизведение ранее полученного. Как только ученые оказываются вне лаборатории, они ничего не знают точно. Поскольку научные факты производятся, то для обеспечения их свободного распространения необходимо создать дорогостоящие сети, внутри которых будет поддерживаться их хрупкая эффективность. Если это значит превратить общество в большую лабораторию, считает Латур, то так оно и будет. Относительно науки не существует ничего внешнего, но существуют протяженные сети, осуществляющие распространение научных фактов. Вне этих сетей рассмотрение науки сравнимо с изучением двигателя без существования железных дорог и проезжих частей.

С точки зрения Латура, философы и социологи науки должны концентрировать свое внимание не столько на споре о том, что первично в сознании ученого – образ или идея. Познание – это поиск компромисса между тем, что сохраняется и что отбрасывается на каждом этапе развития науки (61). В работе «Когда вещи дают сдачи: возможный вклад “исследований науки” в общественные науки» Б. Латур призывает представителей общественных наук выйти за пределы той сферы, которая до настоящего времени считалась сферой «общественного». В частности, речь идет о таких, феноменах как материя, объективность и т.п., которые традиционно не вписывались в рамки социологического исследования. Социальная интерпретация подразумевает способность заместить некоторый объект, относящийся к природе другим, принадлежащим обществу, и показать, что именно он является истинной сущностью первого. Чтобы объяснить трансцендентные объекты, каковым акторы приписывают свойство быть первопричиной какоголибо действия, вполне допустимо заместить содержание этих объектов функциями общества, которые были скрыты в этих объектах и имитированы ими. Такие типы объектов были названы фетишами, т.е. метками чего-то еще. Социальная интерпретация или разрушает объект, или вообще его игнорирует. Поскольку общест-

88

воведы сами верят, что социальная интерпретация разрушает объект, что произойдет, задается вопросом Латур, если подвергнуть такой радикальной обработке естественные науки? Не исчезнут ли они так же как религия? Нет ничего страшного, если бы все сошлись на том, что социальная интерпретация должна быть направлена исключительно на те элементы, которые даже в науке и тем более в технологии считаются принадлежащими сфере общественного: «силовые отношения», легитимность, идеология. Но из этого следует, что STS (исследования науки и технологии) затрагивают только самые поверхностные аспекты физики, математики, неврологии или этологии. Такая стерилизация исследований науки и технологии обнаружит, что социальная интерпретация любого объекта равносильна уходу от объективного в область только общественного. Из того обстоятельства, что природные объекты сопротивляются социальным интерпретациям, Латур делает вывод об общем свойстве всех объектов: они настолько специфичны, что их нельзя заместить чем-то другим. Согласно Латуру, нет смысла распределять объекты по двум лагерям: один – для фетишей, которые по причине своей легковесности могут и должны считаться «просто социальными конструкциями», и другой – для фактов, которые существенны, и, по определению, избегают всех социальных интерпретаций. Ведь общество ничего не объясняет, оно само должно быть объяснено.

Сторонники STS рассматривают «объективность» не как особое качество сознания, не его внутреннюю правильность и чистоту, но присутствие объектов, когда они «способны» возражать тому, что о них сказано. Лабораторный эксперимент создает для объектов редчайшие, ценные, локальные и искусственные условия, где они могут предстать в своем собственном праве перед утверждениями ученых. Речь у Латура не идет о полном противопоставлении субъективного и объективного. Напротив, именно в лаборатории, благодаря, а не вопреки, искусственности и ограниченности экспериментальной ситуации достигается редкая степень близости между словами и вещами. «Нет ничего более трудного, – пишет Латур, – чем отыскать способ, позволяющий объектам достойно противостоять нашим высказываниям о них» (10).

Если ученые-обществоведы потеряют эту способность объекта влиять на научный результат (чем гордятся сторонники количественных методов), то они, по логике Латура, потеряют и саму объективность. Субъекты быстро теряют силу сопротивления, когда идут на уступки ожиданиям ученых. Микробы и электроны

89

никогда не откажутся от сопротивления, потому что не легко поддаются воздействию эксперимента, интересы которого настолько далеки от их собственного стремления (интереса). Субъекты, в отличие от них, сдаются так быстро, что превосходно играют роль тупого объекта, стоит «людям в белых халатах» попросить их пожертвовать сопротивлением во имя высоких научных целей. Если обществоведы хотят стать объективными, они должны найти такую редчайшую ситуацию, в которой сумеют сделать предмет максимально способным возражать тому, что о нем сказано, в полную силу сопротивляться протоколу и ставить собственные вопросы, а не говорить от лица ученых, чьи интересы он не обязан разделять. Тогда поведение людей в руках обществоведов станет таким же интересным, как поведение вещей в руках «физиков». «Способностью возражать» заключается в том, что сами объекты вводят на сцену новые существа, ставят свои собственные новые вопросы, побуждают обществоведов, равно как и «физиков», переоснастить все их интеллектуальное оборудование. Именно тогда, когда объекты изучения интересны, активны, непослушны, полностью вовлечены в разговор о них, общественные науки и начинают подражать лучшим образцам естественных наук. Например, уче- ные-обществоведы могут поставить задачу изменить представление народа о себе настолько твердо, чтобы быть уверенными: максимально возможное количество возражений этому представлению прозвучало (10).

Свою эпистемологическую позицию Латур обозначает не иначе, как «здоровый, чистый и невинный релятивизм» (57, c. 8), под которым он понимает не столько безразличие к иным взглядам, сколько отсутствие абсолютной привилегированной точки зрения. Подобный релятивизм, по мнению Латура, представляет более ясное понимание реальности, чем абсолютизм. Ученые заняты тем, что выдвигают различные меняющиеся со временем репрезентации мира. Процесс познания представляет собой не прямую линию, а, скорее, напоминает форму ветвистого кустарника. Как объекты реальности, так и объекты познания – это своего рода гераклитов поток, поэтому процесс познания Латур называет вектором изменений. Познание объективного – это не скачок, а постепенное движение от предыдущего к последующему шагу8.

8 Сходную с Латуром эпистемологическую позицию занимал Ф. Бэкон. Последний выражал уверенность, что если люди, преследуя иные цели, все же открыли много полезного как бы случайно или мимоходом, то никто не будет

90