ский и постпозитивистский подходы к проблеме обоснованности знания, несмотря на все их внешние различия, имеют единую основу. В рамках позитивизма обоснованность выступает одним из необходимых критериев истины: нет обоснованности, нет и истины. Представители этого направления стремились к поиску свободной от ценностных установок, объективной истины. Эта истина может быть достигнута лишь при условии правильного использования соответствующих методов. Одним из критериев обоснованности знания являлась степень соответствия действительности. Следствием обоснованности выступало доверие к теории или гипотезе: если результаты исследования обоснованы, им можно доверять.

Обоснованность становится линией бифуркации на двухсторонней карте. На одной стороне этой карты присутствуют результаты исследования, прошедшие проверку на обоснованность, с другой, – положения, не выдержавшие такую проверку. Наряду с последними расположены те аспекты «реальности», которые еще не подверглись исследованию. Иными словами, обоснованность – это линия, разделяющая принятые результаты исследования от непринятых научным сообществом.

Вопреки имеющимся разногласиям с позитивистами, представители постпозитивизма также использовали понятие обоснованности гипотез. Они лишь переводили этот термин на язык постпозитивизма точно так же, как эмигранты сохраняют культурные нормы своей родины в условиях нового места жительства. В результате – старые традиции сливаются с новыми. Это обстоятельство обусловлено тем, что сторонники постпозитивизма изначально проводили свои исследования в рамках позитивистских установок, используя традиционные критерии истинности. Во второй половине ХХ в. постпозитивисты трансформировали представление об обоснованности знания. Согласно этим представлениям, обоснованность – это исторически обусловленная социальная конструкция, принятая научным сообществом. Именно научное сообщество призвано решать, что те или иные результаты исследования заслуживают или не заслуживают доверия. Иными словами, обоснованность, с точки зрения постпозитивистов, не является некой внеисторичной истиной, ее критерии могут изменяться со временем. Вместе с тем постпозитивисты не отвергают традиционную идею о наличии некой пограничной линии, о том, что одни результаты исследования могут приниматься научным сообществом с точки зрения их правдоподобия, а другие – нет.

51

Иными словами, несмотря на наличие расхождений в дискуссиях с позитивистами по проблеме обоснованности знания, представители постпозитивизма сохранили, используя выражение М. Фуко, определенную «регулярность». Эта регулярность проявляется в том, что обоснованность выражает собой разделение знания на то, что считается принятым сообществом, и то, которое может быть отвергнуто.

Обоснованность есть не что иное, как общепринятая практика разделения «хороших» исследований и «плохих» исследований. Это разделение во многом обусловлено теми или иными эпистемологическими и историческими предпосылками. Однако на практике с помощью критериев обоснованности нередко исключаются те идеи, в которых подвергаются критике положения, общепринятые для данной парадигмы. Иными словами, границы обоснованности – это своего рода результат идеологического «выравнивания» идей. Любая традиционная эпистемологическая карта отделяет «свою» территорию от «чужой». С помощью обоснованного объяснения исключается возможность другого. Это бинарное деление характерно для многих эпистемологических конструкций, поскольку оно отражает отношение власти в рамках западной культуры.

В основе западной познавательной парадигмы лежит то или иное исследование. Цель исследования – изучить мир («другое»), упорядочить этот мир с помощью теории (реорганизовать «другое» в «свое») и представить текст, знаменующий собой победу «своего» над «другим». С помощью критерия обоснованности субъект способен определить, можно ли «другое» перевести в «свое» на основе определенных эпистемологических правил. Мир – это сырое, неопределенное «другое», выраженное как в первичном опыте, так и в результатах исследований, не принятых сообществом. На основе этих сырых данных должна быть «приготовлена» обоснованная теория в осмысленной и общепринятой форме. В иной форме знание не признается как таковое. Эта основанная на исследовании теоретизация знания превращает «другое» в «свое». Благодаря обоснованной теории субъект может предсказывать и контролировать «другое». Иными словами, основанная на исследовании теория предстает в качестве атрибута власти. Благодаря процессу теоретизации неоформленное «другое» оказывается подвластным правителю. Отношения власти предусматривают, что правитель контролирует и преобразует то, над чем он властвует. Это преобразование превращает «другое» в «свое» для правителя.

52

В рамках этих отношений одна сторона («свое») сохраняет свои границы, в то время как другая сторона («другое») теряет себя, растворяясь в «своем». Однако правитель никогда не удовлетворяется достигнутым результатом: он непрерывно стремится расширить область теоретически освоенного материала. Используя слова Ф. Ницше, познавательный проект западной (евро-американской) культуры – это «воля к власти». Стремление к знанию оказывается тождественным стремлению к завоеванию: познание превращается в поглощение «другого». Согласно М. Фуко, на основе исторического анализа можно прийти к выводу о том, что все познание основывается на несправедливости, а инстинкт знания несет с собой зло. Различные трактовки обоснованности, как позитивистские, так и постпозитивистские это часть цивилизационного, или «имперского», проекта. Этот проект включает в себя как дуализм «своего» и «другого», так и подавление одного другим.

Дж. Шэрич призывает к поиску новых моделей обоснованности знания, которые бы преодолевали указанный выше дуализм

ибыли бы свободны от влияния той или иной конкретной парадигмы. Эти модели призваны демонстрировать такие свойства, как полифония, множественность, различия, равноправная роль другой стороны. «Обоснованность» и «истина» должны стать в рамках этих моделей «перспективными, меняющимися и сложными» (84, c. 56). Они не должны обладать лишь одним качеством – мандатом на завоевание. Противоречия в процессе познания должны решаться с помощью диалога и взаимодействия между познающим

ипознаваемым, где различные голоса сольются в единое целое. Идеал обоснованности необходимо освободить от дуализма, в рамках которого одна сторона «лучше», чем другая. В этой связи Дж. Шэрич обращается к бахтинскому карнавальному диалогу, «шумному и полифоничному, живому и открытому к обсуждению обоснованности как естественной, неконтролируемой игре разли-

чий» (84, c. 58).

Э. Ритовуори-Эпенен подчеркивает влияние постпозитивизма на социально-политические исследования. В этой области также имеет место описанная Т. Куном ситуация несоизмеримых «парадигм». Однако несоизмеримость нельзя рассматривать как существование полностью взаимоисключающих друг друга понятий. В центре эпистемологии стоит вопрос о том, каким образом знание возникает на основе предшествующего знания и опыта. На этот вопрос представители позитивизма и постпозитивизма отвечали по-разному.

53

Постпозитивизм возник как своего рода реакция на «неореализм» сторонников позитивизма. Представители позитивизма отстаивали первичность эмпирического знания. Они выдвигали объективистские теории познания, в основе которых лежала корреспондентская теория истины, принципы верификации и фальсификации, подход к науке, свободный от ценностных установок. Вплоть до середины ХХ в. социально-политические исследования испытывали влияние позитивизма. Однако ученые, работающие в области социально-политических наук, не могли разделять атомизм, характерный для представителей позитивизма. Социальнополитическая теория – это целостная система, несводимая к «протокольным» (эмпирическим) предложениям. Утверждения о том, что в науке существуют «факты», независимые от контекста и говорящие «сами за себя», в современной социально-политической науке считаются архаичными.

Постпозитвизм – это движение, направленное против фундаментализма. Под фундаментализмом в данном случае понимается убеждение в том, что в основе теории лежат некие «кирпичики» опыта. Сторонники постпозитвизма подчеркивали, что в основе законов природы лежат метафизические предпосылки, которые не поддаются проверке с помощью позитивистских методов. Представитель постпозитвизма С. Тулмин выдвинул идею о том, что в центре любого познания лежит теория. Эта идея берет свое начало в учении Р. Декарта, согласно которому конечные универсальные основания познания заключаются в свойствах человеческого разума. Эти основания не зависят от того или иного контекста. Вместе с тем некоторые критики постпозитивизма указывают на то обстоятельство, что представители этого направления обсуждают не столько реальные теории, сколько «образы» этих теорий. Для представителей социально-политических исследований, как позитивизм, так и постпозитвизм – это не столько методология, сколько «критическая теория», «лишенная саморефлексии и критической интерпретации» (84, c. 152). Как то, так и другое направление не свободно от предвзятого понимания процесса познания. Для представителей постпозитивизма характерно скорее стремление к синтезу, чем к дифференциальному анализу. Постпозитивисты нередко используют метафоры в качестве средства исследования. Метафора обретает буквальное значение, когда используется в целях описания процесса познания. Как позитивизм, так и постпозитивизм ограничивают понимание исторических традиций и отри-

54

цают критическую функцию метафоры в рамках определенного дискурсивного контекста.

В рамках социально-политических исследований постпозитивизм сочетается с прагматизмом. С точки зрения прагматизма эти исследования выступают в качестве системы обоснованных убеждений, с помощью которых предметы окружающего мира обретают смысл и которые помогают человеку решать стоящие перед ним проблемы. Источником обоснованности могут выступать как согласие, так и обычай. Прагматистский подход позволяет преодолеть постмодернистское отвержение «железной клетки разума». Согласно представителям прагматизма, эпистемология тесно связана с вопросом, на каком основании субъект принимает или отвергает те или иные убеждения. Разум – это лишь одна из человеческих способностей, и эта способность не исключает экзистенциальное измерение реальности. Стремление к определенности возникает на основе глубокого ощущения неопределенности.

Сторонники герменевтики указывали на открытость опыта, понимания и языка: в научных спорах имеют место не только разногласия, но сходство позиций. Если обратиться к идее У. Эко о знании как энциклопедической сети, то социально-политические исследования представляются в качестве дискурсивной системы, в рамках которой глобальные связи сочетаются с локальными. Подобная точка зрения помогает преодолеть противоречия между «объективизмом» (позитивизмом) и «релятивизмом» (постпозитивизмом).

ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТИВНОСТИ И ПОСТМОДЕРНИЗМ

Идеи постпозитивистов явились также своего рода предпосылкой для формирования такого философского течения, как постмодернизм. И постпозитивистов, и представителей постмодернизма объединяет идея плюрализма: представление о том, что сторонники различных интеллектуальных традиций обладают разными представлениями о природе познания. Не случайно постмодеринизм связывают с методом «полифонического исследования» (39, c. 284). Авторитет традиционных мифов или, используя термин Ф. Бэкона, «идолы театра», – это фактор, который ограничивает и подавляет полифонию. Сторонники постмодернизма призывают к эпистемологическому разнообразию так, чтобы был услышан каждый «голос из хора». Как постпозитиви-

55

сты, так и постмодернисты решительно отвергают эмпиристскую идею в методологии, согласно которой факты «первичны», а теория «вторична». И те, и другие не разделяют идею объективности в смысле «аксиологической нейтральности» научного знания. Однако, если постпозитивисты делают акцент на ценностных и соци- ально-исторических факторах, обусловливающих характер научного знания, то представители постмодернизма – на лингвистических аспектах процесса познания. Согласно постмодернистам, ни один закон, ни одна норма не могут избежать влияния языка. Любой взгляд на реальность существует в рамках определенной «языковой игры». Лишь изменения сознания или воли способны трансформировать возможные интерпретации в господствующую картину реальности. Каждому конкретному ученому трудно освободиться от тех или иных субъективных предпочтений. Отсюда постпозитивисты приходят к принципу несоизмеримости конкурирующих теорий, а постмодернисты – к идее об «эквивалентных рассказах», согласно которой между конкурирующими теориями, или «рассказами», невозможно выделить более обоснованную, чем остальные.

Корни постмодернизма следует искать в той атмосфере неопределенности, скептицизма и плюрализма, которая получила распространение в период после Второй мировой войны. Это культурное движение зародилось в 1960-х, расширилось и стало оказывать влияние в 1970-х, стало модным и популярным в 1980-х и получило академическую форму выражения в 1990-х годах (39, с. 179). В середине 1990-х годов отмечается спад этого движения в области общественных наук (39, c. 180). Постмодернистами в 1960-х годах называли группу американских литераторов, претендующих на особый способ изложения материала. Постепенно этот термин распространился на гуманитарные науки, искусство, архитектуру.

Энергия постмодернистов была направлена против «метафизической» идеи о том, что существуют некие рациональные всеобщие принципы, которые обусловливают прогресс научного знания. Согласно взглядам представителей постмодернизма, подобные принципы суть мифы, «глобальные истории», «метарассказы». Мифы служат почвой для контроля над человеческим поведением. Вместо прямого подавления человека обществом в предшествующие эпохи формируется принуждение человека с помощью символов. Послушание и конформизм достигаются благодаря употреблению языка. Убеждение в том, что язык – это ней-

56

тральная сила, ошибочно. С помощью языка мифы сначала обосновываются как некие идеалы (универсальная сила), а затем внедряются в сознание людей (официальная сила). Мифы, или метарассказы, служат для того, чтобы устранять альтернативные способы мышления и поведения. Контроль с помощью символов становится возможным в силу различия между фактом и оценкой. Формируется убеждение, что лишь некоторые взгляды могут быть объективными. В настоящее время общепринятым считается положение о том, что научные взгляды обладают несомненным преимуществом по сравнению с другими. Считается, что язык науки, будучи более формализованным, менее подвержен предубеждениям и представляет более объективное описание реальности, чем любой другой. В этой связи возникает закономерный вопрос, как быть, например, с альтернативными методами лечения людей? «Глобальные истории» должны быть вытеснены «локальными историями». В рамках «локальных историй» никакие естественные противоречия не должны устраняться во что бы то ни стало.

К примеру, трактовка времени с позиций движения механических часов – это метарассказ (40, c. 130). В рамках этой трактовки время «математизируется», представляется в виде бесконечной совокупности отдельных моментов. Эти моменты рассматриваются дискретными и самодостаточными. Настоящее – это момент между прошлым и будущим. Это представление опирается на традицию эмпиризма, согласно которой субъект с помощью чувственных впечатлений фиксирует лишь один аспект времени – настоящее, которое отражается в его сознании. Тем самым время механизируется, представляется в терминах физики. Сторонники этой трактовки игнорируют положение о том, что любое представление о времени опосредовано интерпретацией. Даже научные представления являются ценностно-нагруженными и выражают лишь одно понимание из множества возможных. В соответствии с традиционной трактовкой, каждой возрастной группе людей обществом предписывается определенная роль независимо от индивидуальных особенностей каждого конкретного индивида. Социальная роль в данном случае выступает в качестве независимой сущности, способной влиять на человеческое поведение. В противоположность этому время, с точки зрения постмодернистов, необходимо рассматривать сквозь призму человеческого опыта3.

3 Существенно расширить человеческие представления о времени пытаются представители трансгуманизма. Проблемы трансгуманизма представляют

57

Именно опыт позволяет человеку помнить прошлое, идентифицировать настоящее и предвидеть возможное будущее. Согласно Делёзу, время длится. Движение времени выражается не столько в пространстве, сколько в переключении внимания сознания. Соответственно, прошлое – это не то, что исчезло во времени, а настоящее, которое потеряло определенное значение для субъекта. «Философское время, – пишут Делёз и Гваттари, – это время всеобщего сосуществования, где “до” и “после” не исключаются, но откладываются друг на друга в стратиграфическом порядке» (5,

с. 78).

Сторонники постмодернизма, в частности Ж. Деррида, подчеркивают интерпретативную природу знания. Они указывают на текучесть значения слов. Как значение, так и знание трудно зафиксировать: и то, и другое условно, зависимо от контекста4. Сам контекст высказываний не прозрачен и нуждается в интерпретации. Конечно, для того чтобы коммуникация между людьми имела место, понятия (или знаки) должны быть узнаваемы, отличимы друг от друга. В то же время тот факт, что понятия, используемые в процессе коммуникации, должны быть ясны, отнюдь не означает, что эти понятия обладают безусловной тождественностью. В различных контекстах они могут иметь разное значение. Утверждая, что язык обладает элементом игры, постмодернисты не отрицают при этом значение слов как таковое. Они не утверждают, что одно

перспективы фундаментального изменения человеческого бытия. В настоящее время нанотехнология применяется в здравоохранении в целях предупреждения и лечения болезней. Однако понятие «трансгуманизм» указывает на то, что представители нанотехнологии ставят перед собой цель «перейти» границы человеческих возможностей. Нанотехнологи утверждают о расширении границ таких вещей, как возраст, эмоциональные связи с другими людьми, отношение к другим живым существам. Одно дело – улучшить условия человеческой жизни в рамках границ человечности, другое дело – улучшить их путем «надстройки», преступив тем самым границы возможностей человека. Иными словами, в случае трансгуманизма речь идет не об улучшении жизненных условий, а об «улучшении» человека как такового. Фундаментальное изменение человека может означать, например, существенное увеличение возраста человека, приближающее его к бессмертию.

4 Ю. Хабермас подверг серьезной критике позицию Деррида и его сторонников, усмотрев в ней «перформативное противоречие». Это противоречие между тем, что субъект утверждает, и способом, или манерой, этого утверждения. Согласно Хабермасу. Деррида, подвергая критике разум, использует при этом рациональные (разумные) средства. Иными словами, Хабермас усмотрел в работах Деррида противоречие между логикой и риторикой (см. 48, с. 185–210).

58

значение термина столь же приемлемо, как и любое другое. Они не отвергают логику мышления. Так, Деррида указывал, что невозможно сформировать философское понятие вне логики «все или ничего» (48, c. 116–117). Он и его последователи лишь отмечают границы человеческого языка так же, как Кант пытался определить границы человеческого разума. Для того чтобы понятие обладало каким-либо значением, его необходимо ограничить. И это ограничение не является априорным. Любое понятие исторически обусловлено, человеческое познание на любом этапе оказывается неполным. Знание преходяще и подвержено случайности. Граница означает, что нечто исключается из области знания, и человек не в силах предсказать последствия подобного исключения. Как постпозитивисты, так и постмодернисты указывают на особую роль творческого воображения в процессе познания. Однако творчество предполагает не только ничем не ограниченный полет фантазии, но и ответственность. Воображение будущего включает в себя элемент риска, и природа этого риска обусловлена характером воображения. Чем больше ответственности присутствует в процессе воображения, тем более безопасное будущее ожидает людей.

Поскольку реальность конструируется с помощью символов, не существует различия между теорией и объективной реальностью. Если реальность – это система «рассказов» или «текстов», то описание этой реальности – это лишь тексты наряду с другими текстами. К примеру, такие объекты реальности, как «деревья», могут по-разному трактоваться представителями различных областей знания: как объекты эстетического восприятия, как ресурсы, необходимые для реализации тех или иных проектов, как системы, способные спасти человечество от экологической катастрофы и т.д. Иными словами, предмет науки конструируется в процессе дискурса, порождаемого самими учеными. Этот предмет оказывается не «внешним», а «внутренним» по отношению к науке. Теория не столько объясняет объекты реальности, сколько конструирует их.

В этих условиях оценки истинности и объективности научного знания дополняются ценностно-целевыми установками не только на эффективность, но и на справедливость, гуманистичность, красоту. В настоящее время, когда точки роста нового знания возникают на стыках наук, любые формы регламентации отвергаются. В результате меняется смысл процесса познания: вместо известного производится неизвестное, вместо эффективного – новое, отличающееся от знакомого. Важное место в совре-

59

менной науке постмодернисты отводят воображению. Именно с помощью воображения субъект способен к постижению нового. Этой целью и обусловливается плюрализм научно-исследо- вательских программ (19).

В качестве философских предпосылок постмодерна выделяют учения таких авторов, как Ф. Ницше с его призывом к устранению господствующих идей, а также М. Хайдеггера и З. Фрейда. В ряду представителей постмодернизма следует выделить концепцию науки и знания Ж.-Ф. Лиотара, подход к философии с лингвистическим уклоном Ж. Деррида, психоаналитический подход к философии Ж. Делёза и Ф. Гваттари, иронический стиль литературного изложения У. Эко и др.

Задачу философии Делёз и Гваттари усматривают в том, чтобы в каждом конкретном случае находить инстанцию, способную измерить истинностное значение противоположных мнений – либо выбирая некоторые мнения, более мудрые чем другие, либо признавая за каждым из мнений свою долю истины. Согласно Делёзу и Гваттари, истина – это всего лишь создаваемый мыслью предполагаемый план бытия. Следуя за Ф. Ницше, они подчеркивают, что мысль – это творчество, а не воля к истине. А если теперь, в отличие от классического образа мысли, больше нет воли к истине, то это оттого, что мысль составляет лишь «возможность» мыслить, которая еще не позволяет определить мыслителя. Истина, по Делёзу и Гваттари, может быть определена лишь через формулы «обратиться к...» или «то, к чему обращается мысль». При этом Делёз и Гваттари признаются, что не располагают никаким концептом истины (5, с. 55). Если и само заблуждение по праву является элементом всеобщего плана, то тогда суть его просто в том, что субъект принимает ложное за истинное, концепт же оно обретет лишь в том случае, если будут определены его составляющие. Например, Декарт выделял две составляющих познания: ограниченное понимание и безграничная воля (4, с. 55). Субъекту познания в рамках классического типа рациональности5 («прежнему идиоту» в терминах Делёза и Гваттари) требовались очевидности, к которым он пришел бы сам А пока он готов был сомневаться во всем, даже в

5В данном случае целесообразно обратиться к концепции В.С. Степина

отрех типах рациональности. Важную роль играет характеристика В.С. Степина постнеклассической науки, в рамках которой ценности включаются в научную рациональность. См. Степин В.С. Теоретическое знание. – М.: Прогресс-

Традиция, 2003. – С. 619–640.

60