(сознательного и того, что само по себе бессознательно). Задачу философии Шеллинг усматривал в том, чтобы объяснить это совпадение (там же, с. 232).

Путь естественно-научного познания направлен от природы к субъекту. Именно эта интенция лежит в основе стремления привнести в явления природы теорию. В качестве идеала естественных наук Шеллинг считал полное «одухотворение» всех законов природы, которое превратило бы их в законы созерцания и мышления. Феномены (материальное) должны полностью исчезнуть; остаться должны только законы (формальное) (там же, с. 233). Каким образом объективный мир сообразуется с представлениями субъекта, а представления субъекта – с объективным миром, Шеллинг объяснял с помощью предустановленной гармонии между двумя мирами, субъективным и объективным (там же, с. 240).

В следующей работе «Изложение моей системы философии» Шеллинг перешел к следующему этапу своей эволюции – к философии тождества. Он пытался показать, что есть истина, в чем состоит тождественность субъекта и объекта. Исследуя систему тождественности, Шеллинг, увлеченный идеями романтиков, рассматривал тождественность субъекта и объекта в качестве некоего абсолюта в духе платоновского мира идей, недостижимого для рационального человеческого познания. Этот абсолют способен открываться, по Шеллингу, лишь в эстетическом творчестве гения

(11).

Как и Шеллинг, Г.В.Ф. Гегель стремился к состоянию «абсолютной идеи», для которого нет противоположности субъекта и объекта, а есть абсолютное тождество мышления и бытия. Гегель, продолжая платоновскую рационалистическую традицию, рассматривал истину как согласие разума с самим собой, поскольку познание является раскрытием разумной первоосновы мира. Достигнув абсолютного тождества, философия покидает точку зрения обыденного сознания и попадает в свою подлинную стихию – стихию чистого мышления, где, по Гегелю, все определения мысли развертываются из нее самой. Это – сфера логики, где протекает лишенная субъективности жизнь понятия. «Предмет, каков он без мышления и без понятия, есть некоторое представление или даже только название; лишь в определениях мышления и понятия он есть то, что есть. Поэтому в действительности дело в них одних; они истинный предмет и содержание разума, и все то, что обычно понимают под предметом и содержанием в отличие от них, имеет значение только через них и в них» (3, с. 298). Гегель указывал на

11

то, что в процессе научного познания истинным должно быть не только содержание, но также и форма (3, с. 18). Он решительно отвергал позицию агностицизма, согласно которой субъект потому не познает объекты внешнего мира, что они абсолютно недоступны. Возражая сторонникам подобной позиции, он ссылался на то обстоятельство, что «даже животные не так глупы, как эта метафизика, ибо они набрасываются на чувственные предметы, схватывают их и пожирают» (там же, с. 19). Субъект в процессе познания, согласно Гегелю, «осваивается» с предметами не в их чувственном существовании, но благодаря тому, что он их мыслит, вбирает их содержание в себя, прибавляя форму всеобщности к практической идеальности предметов. Это всеобщее в вещах не есть нечто субъективное, принадлежащее исключительно человеку, а в качестве ноумена, противопоставленного преходящему феномену, представляет собой истинное, объективное, действительное в самих вещах, подобно тому, как платоновские идеи существуют в единичных вещах в качестве субстанциальных родов (там же, с. 19). Гегель не разделял и позицию философского утилитаризма, согласно которой субъект познает признаки предметов не потому, что они представляют собой существенные объективные определения вещей, а лишь в целях удобства. Полемизируя с защитниками утилитаризма, Гегель подчеркивал, что, если всеобщее определяют как закон, то это не значит, что оно признается внешней формой и субъективным содержанием, а то, что законам приписывают объективную действительность (там же,

с. 20).

В теории познания материалистов XVIII в. акцент делался на объективность – это была попытка найти такие «первоначальные посылки» знания о мире, которые бы полностью не зависели от воли и сознания познающего субъекта. Знание субъекта представлялось ими, в основном, как пассивное, зеркальное отражение предметов действительности. Основа любого знания – это человеческие ощущения. Чувства человека – это клавиши, по которым ударяет окружающая его природа. «Если существо, которое чувствует и имеет такую способную к памяти организацию, – писал, например, Д. Дидро, – связывает получаемые ощущения, создает благодаря этой связи историю своей жизни и приобретает сознание своего я, то, следовательно, оно может отрицать, утверждать, заключать, мыслить» (6). Согласно П. Гольбаху, судить – это то же самое, что ощущать, и все идеи являются «образами» предметов. Отсюда делается вывод, что все умственные операции сводятся к

12

чистым ощущениям. К. Гельвеций подчеркивал, что всякое суждение есть лишь рассказ о двух ощущениях, либо испытываемых в настоящий момент, либо сохранившихся в памяти субъекта. У человека выделяются две главные чувственные способности: одна – способность получать различные впечатления, производимые на него внешними предметами, она называется физической чувствительностью. Другая – способность сохранять впечатление, произведенное внешними предметами. Она называется памятью, которая есть не что иное, как длящееся, но ослабленное ощущение. Сходные идеи высказывал и Э.Б. Кондильяк. Он утверждал, что суждение, размышление, понимание, страсти и т.д. – это само ощущение в различных превращениях.

Материалисты XVIII в. выражали убеждение в объективности человеческого знания. Они считали, что познание адекватно внешним предметам, так как ощущения не обманывают человека. «Если бы наш сосед видел квадрат там, где мы видим круг, – писал Гельвеций, – если бы молоко казалось белым одному и красным другому, то люди не могли бы понимать друг друга» (27). Кондильяк поднимал вопрос о том, как человек приобретает привычку относить заключенные в нем ощущения вовне, как может ощущение выйти за пределы испытывающего его и ограничивающего его органа? Отвечая на данный вопрос, Кондильяк признавал основным ощущением осязание, поскольку именно оно учит человека «правильно слушать» и «правильно видеть». Осязание – это своего рода гарант объективного знания о мире, или критерий всякого адекватного знания (27).

Эмпиристская тенденция материалистов XVIII в. была заимствована представителями позитивистской, а затем и неопозитивистской философии. Так, Дж. Агасси указывает, что работы известного представителя позитивистской философии Б. Расселла середины ХХ в. суть не что иное как улучшенная версия британского эмпиризма (37, c. 515). Рассел не разделял до конца утверждение о том, что «существуют лишь восприятия». Подобное утверждение он рассматривал всего лишь как техническую гипотезу, которую необходимо сделать логически адекватной. Во всех своих работах Рассел пытался преодолеть субъективный идеализм берклеанского толка, обращаясь к здравому смыслу. Он рассматривал человеческие ощущения и как эманации вещей, и как источник не полной, но адекватной информации о них (81, c. 367–382). Рассел отстаивал вероятностную теорию подтверждения истины, однако с помощью этой теории трудно было обосновать достоверность на-

13

блюдений. Другой представитель позитивизма А. Айер предложил идею о совпадении объективного и непосредственно данного (см.: 41, c. 266).

Вместе с тем представители неопозитивизма внесли в учение эмпиризма определенную поправку. Они отказались от идеи, что теоретическое знание получается из опытного путем его индуктивного обобщения. Эта, казалось бы, незначительная поправка существенно повлияла на судьбы эмпиризма. Собственно научной теорией «прототеория» признавалась неопозитивистами лишь тогда, когда удавалось наполнить ее эмпирическим содержанием. По-прежнему считалось, будто теоретическое знание состоит из эмпирического, неотличимо от него в качественном отношении. Поскольку, однако, неопозитивисты настаивали на том, что акт возникновения прототеории является принципиально внеэмпирическим, постольку в систему эмпиризма вводился существенный элемент теоретизма. Что же касается высказываний о ненаблюдаемых вещах, то они рассматривались в неопозитивизме не как верифицируемые утверждения, а как конвенции, вводимые для упрощения человеческого языка. Иными словами, логическая конструкция оказывалась у неопозитивистов условным соглашением, по отношению к которому вообще исключался вопрос о соответствии научного знания объективной действительности.

К. Поппер, исследуя проблему индукции, поставленную Юмом, пришел к следующему парадоксу. Человеческий интеллект работает нерационально: привычка, рационально не обосновываемая, есть основная сила, руководящая мыслями и действиями субъекта. Решение этого парадокса Поппер усматривал в том, что человек может не только рассуждать рационально, а, следовательно, вопреки принципу индукции, несостоятельность которого установлена Юмом, но и действовать рационально – в соответствии не с индукцией, а с разумом. Субъект действует на основании не повторения или «привычки», а лучше всех испытанной из своих теорий, для которых у него есть весомые рациональные основания – основания не для того, чтобы считать эти теории истинными, но для того, чтобы считать их лучшими из имеющихся с точки зрения поиска истины или правдоподобности – лучшими из конкурирующих теорий, лучшими приближениями к истине (24, с. 68–69).

С целью выявления этих «лучших» теорий Поппер предложил критерий фальсифицируемости как необходимое условие признания теории или гипотезы научной. Представители неопозитивизма в качестве критерия отделения науки от не-науки

14

предлагали принцип верификации, т.е. подтверждаемости теории опытным путем. Поппер показал необходимость, но недостаточность этого принципа. Он выдвинул в качестве дополнительного критерия демаркации принцип фальсифицируемости: только та теория научна, которая может быть принципиально опровергнута опытом. Согласно этому критерию, высказывания или системы высказываний содержат информацию об эмпирическом мире только в том случае, если они обладают способностью прийти в столкновение с опытом, если их можно систематически проверять, т.е. подвергнуть проверкам, результатом которых может быть их опровержение (23).

К. Поппер, следуя за Платоном, подчеркивал, что платоновские Формы, или Идеи, отличаются не только от тела и от сознания людей, но и от «Идей в разуме», иначе говоря, от сознательных или бессознательных переживаний. Для Платона эти умопостигаемые Идеи столь же объективны, как и видимый мир вещей. Платоновские Формы или Идеи составляют третий мир. Согласно попперовской плюралистической философии, мир состоит из трех различных субмиров: первый – это физический мир, или мир физических состояний; второй – духовный мир, мир состояний духа, или ментальных состояний; третий – мир умопостигаемых сущностей, или идей в объективном смысле. Это мир возможных предметов мысли, мир теорий «в себе» и их логических отношений (24, с. 109–110). Поппер указывал на автономность мира объективного знания. Книга остается книгой – определенным видом продукта человеческой деятельности, даже если она никогда не была прочитана. Для того чтобы принадлежать третьему миру объективного знания, книга должна потенциально обладать способностью быть постигнутой кем-то. Автономия третьего мира и обратное воздействие третьего мира на второй и даже на первый миры, согласно Попперу, представляют собой один из самых важных фактов роста научного знания (24, с. 109–111).

Таким образом, в истории философии можно выделить два основных подхода к истине. Представители эмпиризма рассматривали истину как подтверждаемость знания на практике, в результатах человеческих ощущений и восприятий. Сторонники рационализма оценивали истинность с точки зрения ясности и согласованности теорий. Существенное значение для них имел теоретический метод или способ получения истины.

И.Т. Касавин отмечает, что новое время вносит принципиально новое звучание в определение истины. Дуалистическая кар-

15

тина мира позволяет вывести из нее и кантовское согласие мышления с самим собой, и гегелевское тождество понятия и предмета, и позитивистское соответствие восприятия и факта, и многие другие более поздние теории истины. Однако важнейшая новация вызвана дальнейшим обособлением, специализацией и секуляризацией познавательной деятельности и состоит в том, что взаимоотношения бытия и познания, объекта и субъекта самым радикальным образом ставятся под вопрос: их соответствие из практикуемой высокой нормы бытия превращается в уже почти недостижимый идеал знания. Из области оснований бытия истина перемещается в сферу обоснования знания. На полюсах современных дискуссий об обосновании знания и располагаются как раз две основные трактовки истины. Первая из них представлена нормативными концепциями истины (корреспондентной, когерентной и прагматической), вторая объединяет так называемые дефляционистские подходы, конечный смысл которых якобы в отрицании всякого значения понятия истины для науки и философии. Нетрадиционные концепции истины расширения понятия знания, преодоления жесткой демаркации научного и вненаучного когнитивного опыта. При этом все формы и типы поведения, деятельности и коммуникации обретают когнитивный смысл и становятся предметом эпистемологии. Это уже не просто знание как индивидуальный ментальный образ («субъективная реальность»), но знание как способ организации как человеческой, так и внечеловеческой реальности, универсального бытия человека в мире, форма совокупного познавательного процесса. Имеет место переход от менталистского к деятельностному и социокультурному представлению о знании: связать истину с реальным познанием, а не его идеальной и достаточно бедной моделью. Отсюда возникает

дескриптивистская альтернатива классическому понятию исти-

ны. Истина уже не норма, которая используется для совершенствования, ограничения и оценки знания: это просто максимально приближенный к реальности образ знания «как оно есть». Философское понятие истины должно пониматься не как норма, но как интегральная картина познавательной ситуации. Понимание истины не следует рассматривать как обобщение конкретных образов истины, принятых в науке, теологии, обыденном сознании – принципиальное различие объектов ставит такому обобщению непреодолимую границу. Это, скорее, результат анализа видов и форм знания. Философ анализирует не то, что исследуют эмпирические

16

субъекты, но то, как они это делают, какие методы они используют (9).

ПРОБЛЕМА НАУЧНОЙ ОБЪЕКТИВНОСТИ В ПОСТПОЗИТИВИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Во второй половине ХХ в. позиции логического позитивизма подверглись критике «изнутри». Такие идеи, как принцип фальсифицируемости К. Поппера, теория научных революций Т. Куна сформировались в рамках позитивистской философии. Так, работа Куна над его основной книгой «Структура научных революций» осуществлялась в процессе полемики с такими представителями неопозитивизма, как Р. Карнап и К. Гемпель. Однако, если последние стояли на позиции индуктивизма, то Кун отстаивал антииндуктивизм. Кун и его сторонники отвергали следующие основные положения неопозитивизма: 1) познание осуществляется на пути от наблюдаемых фактов к выбору новой теории; 2) теории – это лишь пустые формы, используемые для наполнения данными наблюдения (36, c. 397). Взгляды Куна, а также П. Фейерабенда, Н.Р. Хэнсона, С. Тулмина, Дж. Агасси и других получили название «исторический релятивизм». С точки зрения сторонников этого течения, научное знание исторически и социально обусловлено и, следовательно, оно не абсолютно, а относительно по своему характеру. Цель научной деятельности – это не статистическое накопление фактов, которые получены в результате эмпирического созерцания реальности. Задача ученого – понять эту реальность как проявление более фундаментальных процессов. Эти процессы принимают форму подобных законам моделей, или «паттернов», объясняющих явления объективной реальности. Эта реальность не ограничивается совокупностью наблюдений. В процессе развития научного знания имеет место некий трансцендентный «остаток», за которым кроются более глубокие уровни бытия. В русле посткантианских идей Н.Р. Хэнсон и другие подчеркивали, что теории следует сравнивать не с эмпирическими фактами, а с моделями (или «паттернами»), а модели, в свою очередь, – с утверждениями наблюдения. При этом особо подчеркивается роль воображения, изобретательности ученого в научном поиске. Акцент делается не столько на логико-методологическом подходе в изучении научного знания, сколько на исследовании социокультурных и личностно-мировоззренческих факторов в научном познании.

17

Выделяют позитивистскую и непозитивистскую трактовки понятия объективности научного знания. С точки зрения позитивистов, ученый с первых шагов своего исследования должен избавиться от каких бы то ни было аксиологических или лингвистических предпосылок, рассматривая объект непосредственно, «с чистого листа». Подобного рода объективность на практике недостижима, поскольку ученому невозможно целиком избавиться от ценностных, языковых, концептуальных установок. С иных позиций объективность можно рассматривать в качестве самоограничительного требования, в соответствии с которым ученый приводит свои ценностные предпочтения в соответствие с эмпирическими данными (39, с. 16). Благодаря этому критерию наука может быть отделена от идеологических и групповых предпочтений.

Существует как прямая, так и обратная связь между теорией

имоделью, с одной стороны, и моделью и эмпирическими фактами – с другой. Теории могут корректироваться, если они не отвечают требованиям модели; модели также могут быть подвергнуты ревизии, если они не соответствуют фактам. Сами эмпирические факты могут быть подвергнуты дальнейшей проверке, если они не согласуются с моделью.

Следует учесть то обстоятельство, что указанная концепция науки является «натуралистической» в том смысле, что в ее рамках естественные науки (и, в первую очередь, физика) выступают некой парадигмой для всех остальных наук. В этих рамках теории

имодели должны находить свое математическое выражение. Однако любая наука может быть исследована не только с помощью количественных, но и качественных методов. Если в рамках количественных методов используются числа и формулы, то сторонники качественных методов исследования прибегают к таким средствам, как метафоры и аналогии.

Представители позитивизма, предписывая логическую форму теоретическим утверждениям, фактически отождествляли рациональное с логическим. Однако не все то, что рационально, должно обязательно укладываться в логические рамки. Если процесс научного исследования попытаться ограничить рамками формальной логики, то за скобками остается нечто иррациональное.

Это положение убедительно обосновали в своих работах М. Полани, Н.Р. Хэнсон, П. Фейерабенд и другие представители постпозитивизма.

18

М. Полани в своих работах во многом предвосхитил современные концепции философии и методологии науки. Его можно отнести к разряду тех «несистематичных» философов, которые пытаются осознать происходящие в науке изменения и предложить (как правило, в конфронтации с предшествующими философскими конструкциями) собственные принципы методологического анализа.

Основные принципы концепции М. Полани включают следующее.

Предложения науки не являются простыми описаниями наблюдений, и их истинность или ложность не может быть установлена в процессе наблюдения. Даже в физике, не говоря уже о биологии, неизбежны суждения вероятности. Но вероятность – это не наблюдаемый факт, а результат личностной оценки, лежащей вне этих фактов.

В случае столкновения между двумя научными теориями решающим критерием не должно выступать то обстоятельство, что одна теория соответствует эмпирическим фактам, а другая – нет. Любые факты можно «подогнать» под теорию, если они интерпретируются в свете этой теории. Для изменения какой-либо теории требуется не просто обращение к фактам, а полное изменение самих рамок интерпретации. В этом случае на первый план выступает критерий «интеллектуальной красоты» теории как залог ее возможности выявить непознанную реальность.

Знание всегда подкрепляется интеллектуальным чувством субъекта; предложения до тех пор не становятся частью науки, пока их кто-нибудь не выдвинет и не заставит в них поверить. Это чувство играет известную роль в определении того, что является и что не является «наукой».

Знание не может быть формализовано полностью. Ни одна формула не может определить границы своего собственного применения, но это применение влияет на значимость и обоснованность формулы.

Все наше знание о внешнем мире основывается на неявно принятом метафизическом базисе; философские основания являются неотъемлемой частью самой науки (см.: 79).

В своей концепции Полани пытается рассмотреть идеалы и нормы научного познания с точки зрения эстетических и этических ценностей. Так, Дж. Агасси отмечает Полани как доблестного борца за свободу ученого. «Полани, – пишет Агасси, – непрерывно выступал против любых официальных попыток планировать науч-

19

ную деятельность... Он предупреждал об опасности некоторых видов контроля над научными исследованиями, но не был противником любого контроля» (36, с. 412).

Общие и особенные черты взглядов М. Полани обнаруживают себя в сравнении с основными положениями концепции классического представителя постпозитивистского направления Т. Куна. Как у Куна, так и у Полани ученые образуют на основе общепринятых коллективных убеждений «научное сообщество»1 (36, с. 378). Кун, описывая «парадигмальный» период развития науки, использует тезис Полани о том, что поддержка другими учеными идей, которые выдвинуты лидерами в той или иной области знания, – ситуация, естественная для научной практики. Авторитет вырастает из взаимного контроля и взаимной критики2: он укрепляет научные стандарты и регулирует распределение научных ресурсов. Если Полани оставил небольшое пространство для разногласий в науке, то Кун вовсе лишил науку серьезных споров. Кун разделял позицию Полани в отношении роли авторитета в науке, отрицая при этом свободу критики ведущих ученых, как это допускал Полани (36, с. 407–408). И Полани, и Кун рассматривают науку как профессию, которая накладывает серьезные требования на своих членов: наукой должны заниматься не дилетанты, а специалисты. Оба философа рассматривают науку как определенную культурную традицию наряду с религией (33, с. 398). На особенности конкретной деятельности ученых, по Полани, оказывает воздействие некоторые «глубинные установки», приравниваемые к воздействию парадигмы Куна. Как и Полани Кун признает, что в науке есть место для неявного знания, аналогичного тому, что имеет место в искусстве (36, с. 407). Наличие неявного знания предполагает особую роль традиций в науке. Традиции подверга-

1Нельзя не отметить, что М. Полани одним из первых ввел в научный оборот понятие «научное сообщество».

2В истории философии имеют место разные взгляды на роль критики в человеческом познании. Платон выделял два вида критики. Первая, риторика или позитивная критика, приятна так же, как и, например, кулинарное дело, однако с точки зрения философии эта критика банальна. Вторая, диалектика или негативная критика, может кого-то раздражать так же как и, например, медицина. Однако именно эта критика способна приносить благо (Платон. Горгий, 473d–474a). Другой взгляд на роль критики представлен в работах Ф. Бэкона. Согласно его позиции, критика несет с собой лишь неуважение. Принять критику – значит проявить слабость. Не удивительно, что у любого человека появляется естественное желание игнорировать критику (Бэкон Ф. Сочинения. – М., 1978. – Т. 2).

20