Проблема объективности в науке. От постпозитивизма к социальным исследованиям науки и техники. Аналитический обзор

большинства его современников это положение оставалось лишь предметом размышлений.

И консервативный, и революционный аспекты научного открытия тесно взаимосвязаны. Ассимиляция имеет место в той степени, в какой новые понятия расширяют старые, а инновация имеет место постольку, поскольку новые представления вступают в противоречие со старыми. «Осторожность допустима в науке, однако до тех пор, пока она не препятствует смелости, лежащей в основе всего научного прогресса, указывает Полани. – И не существует правила, которое бы указывало нам, будет ли следующий шаг в исследовании успешным или бесполезным. Как смелость, так и осторожность должны быть разумными» (77). Глубина научного открытия зависит от значимости тех или иных фактов. Так, в истории науки известны случаи, когда результаты наблюдений, которые в одно время считались важным научным фактом, через некоторое время предавались забвению. Эти результаты не были опровергнуты: просто концептуальные рамки науки настолько изменились, что старые факты не представляли для ученых никакого интереса.

Чувство убежденности тесно связано с такими категориями, как религия и вера. Вот что пишет о личном отношении Полани к религии его друг Томас Торренс: «Как христианин Майкл Полани верил в Бога, и культ имел для него большое значение. Он часто обращался к учению Павла о спасении с помощью милосердия. Это учение Полани сопоставлял с процессом научного открытия. Будучи великодушным и сдержанным, он проявлял свои религиозные убеждения “неявно”, если использовать этот привычный для него термин» (90, c. 27). По словам друга Полани Друзиллы Скотта, хотя у Полани и еврейское происхождение, иудаизм не играл в его жизни сколько-нибудь значительной роли. Религиозный интерес у него пробудило чтение в 1913 г. «Братьев Карамазовых» Ф.М. Достоевского. В 1919 г. Полани был крещен в католической вере, но этот выбор был обусловлен более практическими, чем религиозными соображениями. Позже в Англии у него сформировалось уважение к протестантизму, и большая часть того, что он утверждал о религии, относилось к протестантизму (85, c. 181–183). Работая в английских университетах, Полани выступал против программы секуляризации науки, подвергал критике узость сциентистского понимания науки позитивистами. Взамен он предлагал свободное личностное исследование, подкрепленное эвристическим видением, свойственным христианству.

31

В основе критического мышления современной культуры лежат греческий рационализм, с одной стороны, и христианское наследие – с другой. Полани подчеркивал, что наука требует моральных обязательств, аналогичных тем, которые содержатся в религии. «Когда то или иное знание разделяется всеми учеными, – писал он в работе “Наука, вера и общество”, – то это обстоятельство лишь подтверждает их веру в реальность научных идеалов» (курсив мой. – О.Л.) (75, c. 41). Научное сообщество «пребывает»

врамках традиции так же, как и сообщество верующих. И то, и другое формируются в лоне традиции, и ученые могли бы позаимствовать у верующих такое качество, как чувство уважения к традиции, когда человек сотрудничает с теми людьми, которым он доверяет. «Члены сообщества признают одних и тех же людей в качестве учителей, – писал Полани в работе “Личностное знание”, – и на основе этой преданности формируется общая традиция» (73, c. 163). Согласно его позиции, обучение на примере означает подчинение авторитету. Ученик следует указаниям учителя, поскольку он доверяет его навыкам и умениям даже в том случае, если не всегда способен убедиться в их эффективности (там же, c. 53).

Сара Шенк проводит параллель между концепцией личностного знания Полани и основанной на традиции протестантской системой «критического образования». «Концепция “личностного знания” Полани, в рамках которой все знание формируется посредством ответственной личности, в значительной мере вступает

врезонанс с протестантским представлением о послушничестве, – пишет Шенк. – Каждый индивид обязан сделать личностный сознательный выбор следовать за Спасителем. Каждый верующий призван быть слугой и демонстрировать свидетельства своей веры так же, как и быть вовлеченным в процесс взаимного морального общения, когда взгляды отдельного индивида подвергаются проверке сообществом» (86).

Полани считал отношение между верой и разумом фундаментальной проблемой. По свидетельству Торренса, Майкл был склонен восстановить приоритет убеждений даже в области науки: он любил повторять выражение Августина: «Если ты не веришь, ты не поймешь» (90, c. 27). Иными словами, как в области религии, так и в науке убеждения нередко предшествуют размышлениям. И в жизни, и в науке человек нуждается в цели, связанной с вечностью. «Возможно, эта проблема не может быть решена лишь

врамках секулярного взгляда на мир, – писал Полани в работе “Неявное измерение”. – И ее религиозное решение может стать

32

более осуществимым, если вера освободится от пресса абсурдного видения вселенной» (78, c. 92). По мнению Торренса, эпистемологические взгляды Полани, его представление о смысле в науке имеют глубоко христианские корни. «Допущение, согласно которому мир наделен смыслом, тесно связано с нашим назначением быть единственными морально ответственными существами во вселенной, – пишет исследователь творчества Полани Друзилла Скотт. – Это допущение является примером сверхъестественного аспекта опыта, который христианские мыслители исследуют и развивают» (85, c. 19). Полани нередко говорил о том, что невозможно быть религиозным без религии так же, как невозможно говорить без языка. Он подчеркивал, что христианский культ, благодаря его неразрешимому напряжению, наделяет человека способностью к эвристическому видению реальности. Эту способность можно сравнить с одержимостью неразрешимой проблемой, которая дает человеку команду: «Смотри на непознанное!». «Христианство, – отмечал Полани, – прилежно воспитывает в человеке стремление к чувству духовной неудовлетворенности» (цит. по: 90, c. 28). Удовольствие, испытываемое в силу указанного напряжения, обнаруживается в ритуальном опыте. Согласно Филу Маллинсу, Полани рассматривал христианский культ как ритуальный опыт, аналогичный практике мистических сообществ. Иными словами, пребывая в рамках традиции, человеку вместе с тем свойственно стремление преодолеть рамки status quo, переосмыслить традицию, открыть нечто новое (67). Этот «прорыв» свидетельствует о неограниченных потенциальных возможностях человека. «Пребывание последователя христианского культа в рамках традиции, – писал Полани в работе “Личностное знание”, – вместе с тем означает непрерывные попытки прорыва, явное или неявное преобразование условий бытия человека, даже если он покорно признает неосуществимость этой попытки» (15, c. 198). Согласно Андрю Гроссо, религиозное видение служит у Полани проявлением высочайшего уровня человеческого разума (53, c. 32). Сходные идеи высказывает Полкингхорн. «Убеждение, что наука и теология – духовные двоюродные братья во многом способствовало интересу со стороны теологов к философии науки, – пишет он. – Очевидно, что работы Майкла Полани оказали на меня серьезное влияние… Акценты на неявном смысле суждений, универсальной интенции в рамках сообщества – все это отражает то, что происходит как в науке, так и в других дисциплинах, таких как теология, в

33

рамках которой еще труднее выразить то, что мы знаем и почему знаем» (80, c. 62).

Источником знания служат не только разум и опыт, но и авторитет. Даже для тех, кто отрицает роль авторитета, в качестве такового выступает разум. От авторитета трудно освободиться, поскольку он объективно присутствует в процессе познания. Взгляды Полани по вопросу о соотношении веры и знания во многом совпадали с воззрениями известного теолога Пауля Тиллиха. Однако Полани не разделял убеждение Тиллиха, согласно которому наука и религия находятся как бы в параллельных плоскостях: их утверждения относятся к разным областям и поэтому они не могут вступать в конфликт друг с другом. Для Тиллиха наука беспристрастна, в то время как религия – это сфера безусловных убеждений. Напротив, с точки зрения Полани, и наука, и религия существуют в одной и той же области. И ту, и другую сферу объединяет способность творческого воображения (85, c. 189). С. Джэкобс и Р.Т. Эллен отмечают сходство во взглядах на религию Полани и Артура Кестлера, известного британского писателя, друга и современника Полани. «Оба были глубоко обеспокоены масштабами нигилизма, охватившего западную цивилизацию, – пишут Джэкобс и Эллен, – оба понимали невозможность возврата к ортодоксальному христианству, оба стремились к новой, более приемлемой “религии”.., оба верили в реальность, в особенности в реальность морали, которая не сводится к материальному сущест-

вованию» (54, c. 22).

Полани рассматривал культ наряду с религией, а также математикой, литературой, изобразительным искусством, великим проявлением человеческого разума. «Отношение между опытом и эвристическим видением религиозного культа подобно отношению между результатами наблюдений и математикой или искусством, – писал он в той же работе. – Эта аналогия ставит религиозную веру в один ряд с этими величайшими выражениями интеллекта, которые также основаны на опыте» (77). Не случайно Мартин Цвик называет концепцию личностного знания Полани мостом между наукой и религией (95).

Наряду с различиями, существующими между наукой и другими формами духовной жизни, Полани подчеркивал их общность. Если Генрих Риккерт и его последователи четко разделяли науки о природе и науки о культуре, то Полани придерживался противоположной позиции. Сторонники разделения наук указывали на то обстоятельство, что историки, как представители гуманитарных

34

наук, изучают поступки, в то время как естествоиспытатели исследуют события. Полани приводит в ответ следующие контраргументы. Во-первых, он подвергает сомнению противоположность между поступком и событием, ссылаясь на психологию животных как дисциплину, которая относится к естественным наукам и вместе с тем где изучаются поступки животных. Во-вторых, любое познание, согласно Полани, включает в себя момент оценки. «В противоположность общепринятому мнению, любая область естественных наук включает в себя аксиологические суждения того или иного вида, – указывал он. – Каждый оценивает особенности, которые формируют свой собственный предмет исследования…» (73, с. 43). В качестве характерного примера практики оценки в области естественных наук Полани приводит такую дисциплину, как кристаллография (73, c. 43–48). Таким образом, естественные науки и исследования человека, согласно Полани, относятся к одной области: различия между ними – это различия степени. То, общее, что их объединяет, – это личностная вовлеченность субъекта в процесс исследования. Это представление о науке «открывает дверь для нашего постижения человеческой личности в его целостном моральном, религиозном и художественном мировоззрении, как носителе исторического сознания, политической и правовой ответственности» (76, c. 96). Как справедливо подчеркивает Ю. Женуа, теория неявного, личностного знания Полани несет с собой новое понимание науки: «она предполагает, что постижение человека и общества может быть достигнуто с помощью такой категории, как пребывание, т.е. когда мы помещаем себя в то же место, где живут изучаемые нами люди и когда мы разделяем их чувства и мысли» (94, c. 10).

Если представители логического позитивизма подчеркивали разрыв, якобы существующий между естественными и гуманитарными науками, то Полани отвергал противоположность этих областей знания. Проблему «двух культур» – естественнонаучной и гуманитарной – наиболее остро выразил Чарльз П. Сноу (27) в своей лекции, прочитанной в 1959 г. Согласно его точке зрения, одна из основных причин глубокого размежевания указанных двух культур кроется в узкой специализации их представителей: обычные люди, например, не в силах понять постулаты современной термодинамики. Полани не отрицал наличия специализации, отмеченной Сноу. Однако причину разрыва он усматривал в другом, а именно – в современном ему понимании науки. Это понимание берет начало в период научной революции ХVII в., укрепляется в

35

период Просвещения и находит свое кульминационное выражение в позитивизме. Пропасть между естествознанием и гуманитарными исследованиями – это логическое следствие позитивистского представления о науке. «Если мы будем придерживаться полных отстраненности позитивистских представлений о науке и гуманитарных исследованиях, – пишут Полани и Прош в работе “Смысл”, – мы едва ли избежим искаженного представления о человеке» (79, c. 25). Объективность следует отличать от объективизма. Под объективизмом Полани понимал идеал научной отстраненности, сторонники которого выдвигают в качестве цели достижение абсолютной объективности в науке и представляют науку как безличностное знание. Этот идеал к середине ХХ в. становится доминирующим не только в области англоязычной философии науки, но и в культуре в целом.

Само принятие принципа теоретической «нагруженности» в его умеренной трактовке вовсе не означает утверждение релятивистской позиции. «В ходе дискуссий представлялось, что сторонники принципа теоретической нагруженности утверждений наблюдения выступали за релятивизм, в то время как последователи индуктивизма отстаивали реалистическую точку зрения, однако в ретроспективе оказывается совсем не так, – пишет Джеймс Франклин. – Последователи реалистического взгляда на науку вполне мирно “сосуществовали” с принципом теоретической нагруженности и даже подчеркивали его преимущества, например, в вопросе скорости принятия решений» (4, c. 191–192). Сходные идеи высказывает Одегард. «Теоретическая нагруженность, – пишет он, – не препятствует нашему доступу к истине» (69, c. 157).

Идеи, высказанные в работах Полани и Хэнсона, внесли существенный вклад в дальнейшее развитие не только философии, но и социологии науки. «М. Полани считается одним из основателей западной социологии познания, – пишет, например, В.А. Лекторский, – исследовавшим проблемы научных традиций, научных школ, вопросы внутринаучной коммуникации» (12, c. 6). Нельсон указывает, что работы Хэнсона «способствовали улучшению методов мышления в области так называемых «гуманитарных наук», в особенности в сфере социологии культуры и культурных институтов» (68, c. XXXII).

Американский философ П. Фейерабенд выдвинул тезис о том, что в науке «все дозволено». Как и хозяйствующие субъекты в экономике, научные теории должны конкурировать между собой. Построение теорий не зависит от результатов наблюдения и

36

эксперимента. Каждая теория имеет собственный опыт, и между этими «опытами» отсутствует какое-либо пересечение. Конкурирующие теории выступают в качестве «решающего» средства критики принятой теории, причем «более действенного», чем критика, основывающаяся на сравнении теории с установленными фактами. В результате оказывается, что не факты, несогласные с теорией, получают приоритет над альтернативными гипотезами, а благодаря отказу от альтернативных гипотез происходит устранение фактов, потенциально опровергающих принятую теорию. Согласие теории с фактами Фейерабенд отказывается рассматривать в качестве признака ее объективности. С его точки зрения, теории, обладающие высокой степенью эмпирической подтверждаемости, становятся почти неотличимыми от мифа и существуют исключительно за счет сообщества верующих и их лидеров (будь то священники или нобелевские лауреаты). В этом смысле астрономия мало чем отличается от астрологии, а химия – от алхимии. Что же в итоге предлагает П. Фейерабенд? По его мнению, конкуренция теорий должна обеспечить такие условия научной деятельности, которые бы не позволяли сдерживать даже наиболее нелепые продукты человеческого разума (50, с. 110–112).

В качестве основного метода научного познания у Фейерабенда выступает так называемый «плодотворный» релятивизм. Вера в «приближение к истине», по его мнению, лишь ограничивает возможности человеческого познания. В таком понимании познание не есть ряд непротиворечивых теорий, приближающихся к некоторой идеальной концепции, оно не может быть постепенным приближением к истине. Познание в концепции Фейерабенда – это скорее увеличивающийся океан взаимно несоизмеримых альтернатив, в котором каждая отдельная теория (или каждая отдельная сказка, каждый миф) являются частями одной совокупности. Несоизмеримость конкурирующих теорий означает невозможность их сравнения с точки зрения истинности или правдоподобия. «Что же остается?» – возникает закономерный вопрос. Остаются, согласно Фейерабенду, эстетические суждения, суждения вкуса и наши собственные субъективные желания (50, c. 120–122). По мнению Фейерабенда, даже великие ученые поступают иногда так же, как политики макиавелиевского толка, вводя в заблуждение публику с помощью манипуляции фактами. Научная революция и победа новой парадигмы невозможны до тех пор, пока во главе научных институтов остаются академики, поддерживающие ста-

37

рую парадигму. Подобные взгляды уже не согласуются с принципом фальсифицируемости К. Поппера.

Несоизмеримость теорий препятствует достижению консенсуса между учеными, отстаивающими различные теоретические позиции. Отправным пунктом в анализе проблемы несоизмеримости служит известное положение о том, что проверяемая теория оказывает влияние на те факты, на которые она опирается. Критика той или иной теории сквозь призму фактов не имеет успеха до тех пор, пока не появится альтернативная теория, превосходящая по тем или иным параметрам предыдущую. Согласно сторонникам принципа несоизмеримости, не существует какого-либо «нейтрального языка», на который можно было бы «перевести» положения теорий, представляющих разные парадигмы. В этих условиях невозможно осуществить никакой «кросс-парадигмальный» тест конкурирующих теорий в целях выбора одной из них. В данном случае закономерно встает вопрос о критериях сравнения альтернативных теорий. Существуют различные способы оценки теорий. Конкурирующие теории могут сравниваться на основе таких критериев, как точность, последовательность, простота, область применения, плодотворность и др. Кроме того, старая теория может вносить определенный вклад в способ понимания новой теории. Если сторонники позитивизма в вопросе выбора теорий обращаются к опыту, то постпозитивисты подчеркивают роль авторитета в науке. Последняя точка зрения справедливо трактуется как уступка иррационализму (36, с. 410). Поппер, как уже отмечалось выше, в качестве критерия оценки теорий предложил принцип фальсифицируемости. Однако, как показали Фейерабенд и другие философы, этот принцип не выдерживает критики в случае его применения к конкретным эпизодам из истории науки. Если бы принцип фальсифицируемости использовался в реальной научной практике, то многие научные открытия просто не имели бы места (50). В противоположность принципу фальсифицируемости Фейерабенд выдвинул «принцип упорства»: ученые должны придерживаться своих теоретических взглядов даже перед угрозой их прямой фальсифицируемости. Принцип упорства, по мнению его автора, суть необходимое условие успешного развития науки.

Положение о несоизмеримости в своей умеренной трактовке в целом справедливо: оно «схватывает» определенные черты современного научного исследования. Однако П. Фейерабенд, Н.Р. Хэнсон и другие пытаются его «усилить». По их мнению, утверждения наблюдения ничего не значат сами по себе, полностью

38

определяясь рамками исходной теоретической системы. В данном случае понятие «теоретическая система» приобретает настолько широкое толкование, что границы между наукой и другими компонентами культуры просто стираются. Термины последовательно сменяющих друг друга теорий оказываются полностью изменчивы. Представители постпозитивизма вынуждены отождествить фундаментальную науку и технологию. Для ученого, так же как и для инженера, на первом плане оказывается не истина, а успех. (Нельзя не отметить, что при выборе материала для иллюстрации своих идей они обращаются, в первую очередь, к истории науки, а не к истории техники.) Постпозитивисты делают вывод об отсутствии общих критериев для сравнения научных теорий. Этот вывод неизбежно приводит Фейерабенда и его последователей к релятивизму: доминирующие научные теории оказываются столь же недоступны для сторонников иных взглядов, как и шпенглеровские цивилизации (15, с. 89–90). Научная объективность становится жестко привязанной к определенному пространству и времени. Сторонники принципа несоизмеримости подчеркивают, что гносеологический и аксиологический уклоны – это неотъемлемые компоненты научной практики. Любая попытка оценки конкурирующих теорий наталкивается на барьер, стоящий на пути отношений между наукой и властью. Эта попытка вольно или невольно затрагивает политические интересы различных групп людей, поразному трактующих истину. Такова «сильная» трактовка тезиса о несоизмеримости последовательно сменяющих друг друга теорий, представленная в работах представителей постпозитивистского направления в философии и методологии науки.

С радикальностью вывода, вытекающего из принципа «полной теоретической нагруженности» утверждений наблюдения, трудно согласиться. Позиция Фейерабенда и его последователей имеет следующие принципиальные недостатки. Во-первых, она фактически отрицает логическую совместимость двух последовательно сменяющих друг друга теорий, вследствие чего новые теории в науке были бы просто непонятны. Во-вторых, в ней отсутствуют правила интерпретации новых терминов. Все это препятствует адекватному пониманию проблемы роста теоретического знания. Анализируя постпозитивистскую трактовку принципа несоизмеримости, Б. Маккелви отмечает, что в ней «не остается места ни для обобщений, …ни для споров, ни для сотрудничества, ни для предсказаний – нигде и никогда» (63, c. 113–68). Отрицание возможности сравнения теорий, представляющих различные пара-

39

дигмы, некоторые философы сравнивают со знахарством (89,

с. 470–472).

Однако существует и иное понимание проблемы несоизмеримости. В западной литературе можно выделить несколько альтернатив «сильному» толкованию этой проблемы. Это, во-первых, положение об относительной теоретической «нагруженности», допускающее возможность «теоретически свободных» утверждений наблюдения. Во-вторых, так называемая концепция «метафоры», к которой обратился и «поздний» Кун. Если в ранних своих работах Кун отстаивал радикальную трактовку принципа несоизмеримости – полноценный диалог между представителями различных научных парадигм недостижим – то позднее он занял умеренную позицию в данном вопросе. Чтобы избежать обвинения в релятивизме, Кун указывал на существование ценностей, независимых от принадлежности к той или иной парадигме, таких как точность и простота. Он указывал на значение убеждений, которые бы разделяли ученые разных теоретических взглядов. Согласно его позиции, ученые, представляющие различные парадигмы, могут общаться друг с другом так же, как люди, разговаривающие на разных языках, а именно – с помощью переводчика. Хотя для некоторых терминов может и не быть адекватного перевода (ситуация так называемой «слабой семантической несоизмеримости»), тем не менее ученые могут «погружать» себя в различные парадигмальные языки. Проблема несоизмеримости, таким образом, трансформируется в проблему перевода. Эта проблема оказывается разрешимой, когда ученые овладевают языком сторонников иной парадигмы. В этих условиях особую роль приобретают такие моменты научной деятельности, как интеллектуальный вклад и эмпирическое сотрудничество. Например, различие теоретических позиций А. Эйнштейна и Н. Бора не препятствовало плодотворному спору-диалогу между ними. «Согласно последним данным философии науки, – писал Кун в одной из последних работ, – различие между теоретическим и эмпирическим лишилось своего традиционного статуса. Возможно, оно может быть сохранено как различие между уже имеющимися терминами и новыми, выдвигаемыми в ответ на новые научные открытия и изобретения. В таком случае параллель с понятием метафоры характерна для обоих.

...Метафора имеет место, когда новые научные термины передаются через поколения ученых, уже овладевших использованием этих терминов, – новому научному поколению» (56, с. 410). Как уже отмечалось, Кун и его сторонники рассматривали альтерна-

40