Проблема объективности в науке. От постпозитивизма к социальным исследованиям науки и техники. Аналитический обзор

том, что 3+2=5; он ставил под сомнение любые истины Природы. Субъекту в рамках постнеклассического типа рациональности («новому идиоту») совершенно не нужны очевидности, он никогда не «смирится» с тем, что 3+2=5. Он желает абсурда – это уже другой образ мысли. Прежний субъект хотел истины, новый же хочет сделать высшим могуществом мысли абсурд, т.е. творить (5, с. 83).

Трудно не согласиться с Л.А. Марковой в том, что предметом логического рассмотрения Делёза и Гваттари выступает именно тот момент, когда эволюционный период в развитии науки обрывается, когда происходит поворот к другим переменным и другим отношениям, иными словами, период научной революции. И если у потспозитивистов при этом возникает проблема несоизмеримости конкурирующих теорий, то у Делёза и Гваттари она как бы снимается, так как поворот к другому типу мышления, или другой референции, осуществляется на базе очередного соприкосновения с виртуальным миром хаоса. И здесь выявляется принципиальное отличие позиции Делёза и Гваттари от доминирующей тенденции объяснения революционных периодов в XX в. в рамках постпозитивизма. Если в последнем случае наука рассматривалась сквозь призму мира культуры, социума, научного сообщества, и этим она как бы выводилась из сферы логики, то у Делёза и Гваттари наука помещается в мир процессов, выводящих ее из хаоса (где нет еще ни субъекта, ни объекта). Именно этот мир и объясняется средствами логики, разрабатываемой Делёзом и Гваттари. Вопрос ставится не так, что надо установить логические мосты между разными типами рациональности, а по-другому: какова логика возникновения всех этих способов научного мышления из чего-то ненаучного, еще только могущего стать наукой, из хаоса, из виртуального мира. Отношения между субъектом и предметом научного исследования в философии Делёза и Гваттари преобразуются в отношения между формируемыми наукой вещами, которые приобретают способность к восприятию и ощущению через посредство «частных наблюдателей». Нельзя утверждать, что природные процессы происходят объективно, независимо от субъекта, но и порожденными субъектом их тоже нельзя считать. Познающий субъект как бы отодвигается на задний план, уступает место частному наблюдателю, восприятия которого не носят субъективного характера. Таким образом, классический дуализм субъекта и объекта познания разрешается у Делёза и Гваттари с помощью концепта частного наблюдателя (17). «Сколь бы ни были историчны и исторически достоверны те личные имена, с которыми свя-

61

зывается при этом высказывание, они всего лишь маски для иных становлений, всего лишь псевдонимы для более таинственных единичных сущностей, – пишут Делёз и Гваттари. – В случае пропозиций таковыми являются внешние частные наблюдатели, научно определяемые по отношению к той или другой оси референ-

ции» (5, с. 37).

В основе концепции Ж.-Ф. Лиотара лежит гипотеза о том, что по мере вхождения общества в эпоху, называемую постиндустриальной, а культуры – в эпоху постмодерна, изменяется статус знания. Увеличение числа информационных машин занимает и будет занимать в распространении знаний такое же место, какое заняло развитие средств передвижения сначала человека (транспорт), а затем звука и изображения. При таком всеобщем изменении природа знания не может оставаться неизменной. В этих условиях можно предвидеть, что все непереводимое в установленном знании будет отброшено, а направления новых исследований будут подчиняться условию переводимости возможных результатов на язык машин. «Производители» знания, как и его пользователи, будут должны иметь средства перевода на эти языки того, что одни стремятся изобрести, а другие – усвоить. Информация становится средством в борьбе за власть; знание циркулирует так же, как и денежные потоки.

Согласно Лиотару, прагматизм знания берет верх над семантикой смысла и значения. Критерием знания выступает не объективность, а практическая польза, эффективность и успех. Знание производится и будет производиться для того, чтобы быть проданным, оно потребляется и будет потребляться, чтобы обрести стоимость в новом продукте, и в обоих этих случаях, чтобы быть обмененным. Оно перестает быть самоцелью и теряет свою «потребительскую стоимость» (13). Прежние вопросы «верно ли это?», «чему это служит?» уступают место другим – «можно ли это продать?», «эффективно ли это?». Под угрозой оказывается всякая легитимация, всякое обоснование, что таит в себе опасность произвола и вседозволенности. Происходит «слияние техники и науки в огромный технонаучный аппарат». Усиливающийся плюрализм языковых игр ведет к неограниченному релятивизму, который способствует превосходству языковой игры технонауки над всеми другими. Технонаука подчиняет знание власти, науку – политике и экономике, она следует правилу, согласно которому «разум всегда является разумом более сильного». Лиотар считает, что ни наука, ни тем более технонаука не могут претендовать на роль

62

объединяющего и определяющего начала в обществе. Хотя, как отмечает Лиотар, общих и объективных критериев для решения споров и разногласий не существует, тем не менее в реальной жизни они решаются, вследствие чего имеются проигравшие и побежденные. Поэтому встает вопрос: как избежать подавления одной позиции другой и каким образом можно отдать должное побежденной стороне? Лиотар видит выход в отказе от всякой универсализации и абсолютизации чего бы то ни было, в утверждении настоящего плюрализма (19).

Вместо позитивистского принципа верификации и постпозитивистской концепции фальсификации Лиотар предлагает так называемое «двойное правило». Научное решение, или достижение объективности, по Лиотару, состоит в соблюдении этого правила. Первое – это диалектика или риторика юридического типа: референт есть то, что предлагает аргумент для доказательства, деталь для убеждения в споре. Не «я могу доказать, поскольку действительность такова, как я сказал», но «поскольку я могу это доказать, то можно считать, что действительность такова, как я сказал». Второе – метафизика: один и тот же референт не может предоставлять множество противоречащих или необоснованных доказательств; или аргументов типа: «Бог не обманщик». Двойное правило позволяет дать спору партнеров, отправителя и получателя, горизонт консенсуса. «Никакой консенсус не может быть показателем истины, – пишет Лиотар, – но предполагается, что истина высказывания не может не порождать консенсус» (13). Чтобы ответить на вопрос «как доказать доказательство?» или в более общем виде, «кто определяет условия истинности?», нужно отойти от метафизического поиска первого свидетельства, или трансцендентной власти, и признать, что условия истинности, т.е. правила игры в науке, являются имманентными этой игре и не могут быть установлены иначе, как в споре, который должен быть сам по себе научным, и что не существует иного доказательства верности правил, кроме того, что они сформированы на основе консенсуса экспертов. Иными словами, будучи частью «языковой игры», объективность знания не нуждается в каком-либо «внешнем» обосновании.

Доказательство истины в науке сравнивается Лиотаром с принятием закона в парламенте. Прогресс науки представляет собой не что иное, как движение, в котором якобы аккумулируется знание, но это движение распространяется на новый социополитический субъект. Народ спорит сам с собой о том, что спра-

63

ведливо, а что нет, точно так же, как сообщество ученых о том, что истинно, а что ложно. Первый накапливает гражданские законы так же, как второе – научные; первый совершенствует правила своего консенсуса через посредство конституционных положений так же, как второе пересматривает их в свете своих знаний, производя при этом новые «парадигмы».

Истинность высказывания и компетенция высказывающего зависят, таким образом, от одобрения коллектива равных по компетенции. Отсюда Лиотар делает вывод о том, что нужно «формировать равных». Истиной считаются те высказывания, по поводу которых уже состоявшийся обмен аргументами и приведенными доказательствами, формирующими прагматику исследования, считается достаточным. Эти высказывания в дальнейшем уже не подлежат обсуждению. Сравнивая науку и ненаучное знание, Лиотар приходит к выводу, что в существовании первого необходимости не больше, чем во втором, хотя и не меньше. Одно и другое сформированы совокупностями высказываний; высказывания являются «приемами», направленными на игроков в рамках общих правил; эти правила являются специфическими для каждого знания. Чтобы обосновать объективность знания, ученые вынуждены обращаться к помощи «внешних факторов». Научное знание не может узнать и продемонстрировать свою истинность, если не будет прибегать к другому знанию-рассказу, являющемуся для него незнанием; за отсутствием оного, оно обязано искать основания в самом себе и скатываться таким образом к тому, что осуждает: предвосхищению основания, предрассудку (13).

Важным фактором утверждения истины оказывается помощь науке со стороны власть имущих. «Государство может тратить много средств на то, – пишет Лиотар, – чтобы наука могла представляться как эпопея: с ее помощью оно становится внушающим доверие, создает общественное одобрение» (13). Подобные вещи имеют место тогда, когда «языковая игра науки» стремится к истинности своих высказываний, но не имеет возможности легитимировать ее собственными средствами. Вопрос о государстве оказывается, таким образом, тесно переплетенным с вопросом об объективности научного знания. «Народ», каким является нация или даже человечество, не довольствуется – особенно его политические институты – знанием: он устанавливает законы, иначе говоря, формулирует предписания, имеющие значение норм. Он, следовательно, осуществляет свою компетенцию не только в сфере денотативных, раскрывающих истину высказыва-

64

ний, но также и прескриптивных, претендующих на справедливость.

Таким образом, поиск объективности знания ограничивается у представителей постмодернизма правилами ведения спора, эпистемология вытесняется риторикой, процесс познания – дидактикой, диалектика исследования – игрой формирования научного знания, деятельность ученого – языковой игрой. В рамках постмодернизма различие между субъективным и объективным стирается. Представители постмодернизма (Ж.-Ф. Лиотар, Ж. Делёз и другие) изображали познание в качестве обреченного на неудачу процесса вечной «погони» за истиной как иллюзией или «симулякром». Все это свидетельствует о релятивистской тенденции, свойственной их учениям. Подобная позиция постмодернистов во многом обусловливается тем обстоятельством, что со времен Декарта, который выдвинул ясность и очевидность в качестве признаков рационального знания, философы науки не предложили каких-либо общезначимых критериев оценки объективности научного знания.

Редкий философ способен открыто отстаивать позицию релятивизма. Вместе с тем этот термин часто используется в эпистемологических спорах. Одна из причин тому, возможно, заключается в глубоком беспокойстве человека, что истина продолжает ускользать из поля его сознания. При исследовании релятивизма необходимо вслед за Л.А. Микешиной выделять различные его смыслы. С одной стороны, абсолютизируется сам момент релятивности как изменчивости, неустойчивости, связанных с индивидуальными особенностями познающего, и именно в этом случае данный феномен выступает как неплодотворный метод познания. С другой стороны, релятивизм понимается как учет обусловленности процесса научного познания многочисленными факторами (историческими, социокультурными, ценностными и т.п.),

ив этом смысле он предстает необходимым моментом прогресса науки (18, с. 418). Под релятивизмом понимается методологический принцип, заключающийся в абсолютизации относительности

иусловности содержания научного знания. Релятивизм следует отличать от релятивности – позиции, в рамках которой подчеркивается относительный характер познания на любом этапе развития науки. Релятивность выступает необходимым моментом процесса развития научного знания. Так, с точки зрения Дж. Агасси, релятивизм – это не столько принятие относительной истины, сколько отрицание истины абсолютной. Кун, например, отвергая абсолют-

65

ную истину, отрицал знание как обоснованное истинное убеждение. Можно согласиться с Дж. Агасси в том, что единственной альтернативой релятивизму является теория приближения к истине (36, с. 416–417)6. Утверждение о том, что человек не обладает

6 Различают такие виды релятивизма, как антропологический, когнитивный и социокультурный. Согласно сторонникам первого из них, конкретный человек оказывается мерой всех вещей. При этом нельзя не учитывать, что сознание человека может служить причиной тех или иных ошибок. Вспомнить хотя бы бэконовское учение об «идолах пещеры», согласно которому один из источников заблуждений – собственная духовная и телесная природа каждого человека. Что касается социокультурного релятивизма, то его последователи подчеркивают, что форма и содержание научного знания не просто обусловлены рамками той культуры, в которой они сформированы. Концепции, представляющие разные типы культур, несоизмеримы друг с другом, их трудно сравнить, а, следовательно, нельзя оценить с точки зрения их соответствия реальности. Когнитивный релятивизм – философский принцип, согласно которому в науке не существует объективных критериев оценки соответствия той или иной теории реальности. Следовательно, выбор наиболее адекватной научной теории невозможен: все теории имеют равное право на существование. Е.А. Мамчур подчеркивает, что о релятивизме можно говорить в том случае, когда по поводу различных уровней организации материи были бы сформулированы различные теории, и все эти теории полагались бы равноценными (см.: 15, с. 15–17). В то же время сторонники противоположной позиции указывают на существование в науке равноправных альтернативных теорий. Свидетельствуют ли подобные ссылки в пользу обоснования релятивизма? В.П. Визгин, например, указывает на ситуацию в современной космологии, где сосуществуют альтернативные космологические модели. Наличие подобной множественности приводит его к выводу, что сама оппозиция «истина / ложь» девальвируется. «Ведь если равным образом законных моделей несколько, – пишет В.П. Визгин, – то, казалось бы, пропадает смысл спрашивать, а какая же из них истинная?» (2, с. 224). Ф. Бэкон в работе «Новый Органон», рассуждая о двух путях познания, выделяет в рамках теоретического знания «общие аксиомы» и «средние аксиомы». Познание – это путь по лестнице, состоящей не из прерывающихся, а из непрерывных ступеней: от частностей к меньшим аксиомам и затем к средним, одна выше другой, и, наконец, к самым общим (Бэкон Ф. Новый Органон. Аф. СIУ). На наш взгляд, в науке необходимо выделять различные уровни теорий. В тех областях знания, где существуют неясности и неопределенности, где преобладает описание предмета исследования, вполне закономерно наличие равноправных альтернативных теорий. Подобные теории можно было бы отнести к первому уровню исследования. Наряду с этими существуют теории, выступающие в качестве постулатов в объяснении изучаемого предмета. Подобные теории могут быть в дальнейшем уточнены или стать частью более общей концепции. Вместе с тем по отношению к ним не существует равноценных альтернатив. Назовем их теориями «второго уровня». Подобное различение позволяет говорить о наличии в рамках структуры научного знания неких «инва-

66

исчерпывающим знанием, не означает, что «все годится». Ограниченное знание не тождественно «любому» знанию.

Представители постмодернизма ставят проблемы, которые трудно разрешить в рамках самого этого течения (87). Во-первых, постмодернисты утверждают, что, с одной стороны, язык-дискурс конструирует реальность, а с другой – реальность (или «социаль- но-исторические» условия) сама обусловливает дискурс. Вовторых, они подчеркивают, что ни в науке, ни в гуманитарных исследованиях нет места для общей теории, в то время как само это утверждение выступает частью общей теории. В-третьих, рассуждая об обществе потребления, культурном плюрализме и т.п., постмодернисты обращаются к «реалистической онтологии». С другой стороны, выдвигая тезис о том, что общество является своего рода продуктом дискурса, они вольно или невольно отстаивают идеалистическую эпистемологию.

К идеям постмодеринизма можно относиться по-разному. Одни, подвергая взгляды постмодернизма обоснованной критике, «не принимают» их, лишая его представителей сколько-нибудь значимой роли в современной философии науки. Так, А.П. Огурцов рассматривает постмодернизм как романтически неприязненную идентификацию культуры, основанную якобы на «смерти автора» и даже человека. «Постмодернизм, – пишет он, – это неприятие процессов глобализации современных обществ, притязание на то, чтобы стать чем-то “пост”, не поняв тенденций наличных обществ и культур» (20). П. Силльерс считает, что позиции многих представителей постмодернизма столь открыты и неясны, что они вряд ли вносят какой-либо вклад в понимание окружающего мира. По его мнению, определенный вид «нового позитивизма» необходим для того, чтобы скорректировать крайности постмодернизма (40, с. 256) Другие философы, отвергая отдельные постулаты постмодернизма, принимают иные его положения, или «рациональные зерна». Например, Р. Сибеон призывает к тому, чтобы, используя идею постмодернистов о вариативности научного знания, отбросить их эпистемологию и онтологию, полные противоречий (87, c. 35). Однако вклад сторонников постмодернизма в современную философию науки не ограничивается тезисом о вариативности знания. Так, Делёз и Гваттари предложили один из

риантов», которые свидетельствуют об объективной природе человеческого познания.

67

путей разрешения проблемы теоретической нагруженности утверждений наблюдения, проблемы, затрудняющей трактовку научного знания как объективного. Они выдвинули представление о частном наблюдателе, мысленно изолируя его от какого то ни было социокультурного контекста (17). Трудно не согласиться с постмодернистами в том, что в основе обращения к научной объективности нередко лежат политические мотивы – стремление превратить ту или иную точку зрения в привилегированную. Характерным примером подобного обращения может служить практика утверждения марксистско-ленинской идеологии.

СОЦИАЛЬНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ

И НАУЧНАЯ ОБЪЕКТИВНОСТЬ

Наиболее отчетливо выраженная в постпозитивизме идея о социокультурной обусловленности взглядов ученых была использована в социальных исследованиях науки и техники (STS) Б. Латуром, М. Каллоном и др. Латур не разделяет социологическую позицию, наиболее яро выраженную в трудах Э. Дюркгейма, согласно которой «социальные факторы» призваны объяснять все остальные окружающие человека явления. Взглядам Дюркгейма Латур противопоставляет идеи другого представителя социологии XIX в. – Г. де Тарда. Если Дюркгейм пытался объяснить части сквозь призму изучения целого, то де Тард, наоборот, на основе изучения частей стремился понять целое. Как и де Тард Латур не проводит особой грани между социальными науками и философией.

Представители STS стремятся исследовать не то, как общество влияет на процесс научного исследования, а, наоборот, – как наука способствует изменениям, происходящим в обществе. Они предлагают учитывать в процессе анализа такой фактор, как «сила науки» в обществе. Понять эту силу можно с помощью изучения изменений, имеющих место в науке. Представление о том, что наука – это некая «чистая сфера», находящаяся вдалеке от обыденной жизни, прочно укоренилось в западной культуре. Традиционно проводилось строгое различие между наукой как деятельностью по достижению истины и политикой как деятельностью в целях завоевания власти. Сторонники STS упраздняют это разделение: и наука, и политика составляют единое целое. Существуют тесные связи между явными политическими феноменами, такими

68

как правительственные учреждения или общественные объединения, и неявными, такими как, например, исследования в области нанотехнологий. Эти исследования носят политический характер, поскольку заключают в себе потенциальную силу. Принцип исследований STS – следовать за акторами (действующими элементами). Акторы, как правило, склонны скрывать способы достижения своих целей. Поэтому ученый должен внимательно следовать за ними, куда бы они ни направлялись. В противном случае он может быть введен в заблуждение с помощью мифа. Так же как Н. Макиавелли детально описывал поступки правителей в работе «Государь», так и исследователь науки должен внимательно изучать повседневную деятельность ученых. Подобное изучение не может подменяться рассказами третьих лиц и всяческими идеализациями.

Акторы могут предпринимать попытки как в области социальных реформ, так и в сфере построения научных теорий и технологических систем. Любое исследование науки, вольно или невольно, приводит к вопросам политическим. Идея о том, что существует некая особая сфера науки, где истина устанавливается независимо от социальных структур, оказывается мифом. Большинство философов и социологов науки рассматривали ученых в качестве неких интеллектуалов, лишенных личного интереса. Так, Р. Мертон выдвинул определенные нормы научного сообщества, призванные отделить это сообщество от влияния интересов иных социальных акторов. Представители STS подчеркивают, что нельзя осмыслить природу и направление эволюции науки, если считать, что ученый работает в некой «башне из слоновой кости». Хотя наука и техника обладают своей логикой развития, они не имеют принципиальных отличий от других форм человеческой деятельности. Нельзя упускать из виду отношения, существующие между содержанием научного знания и интересами профессиональных коллективов и социальных групп. Ученый, преследующий определенные жизненные цели, не может превратиться в некоего рационального субъекта, лишенного личных интересов, как только он окажется в стенах своей лаборатории. Деятельность ученого может включать в себя самые разнородные компоненты, такие как проведение экспериментов, шаги по обеспечению лаборатории необходимыми приборами и инструментами, общение с коллегами, подготовка статей к публикации, участие в конференциях и т.д. В процессе этой деятельности стирается различие между факторами, которые считаются «внешними» и «внутренними»

69

для науки. Если задать руководителю научного учреждения вопрос: «Что для него является более приоритетным – провести научную конференцию или обеспечить институт необходимым оборудованием?» Обычный ответ был бы следующим: «важно и то, и другое». Ученые в своей деятельности выдвигают определенную картину мира, и попытки провести различие между «внутренним» и «внешним» для науки угрожают целостности этой картины. Ученые не только формируют картину мира, они также контролируют распределение материальных ресурсов и состояние окружающей среды. В этом смысле любой ученый выступает также в роли и политика, и экономиста, и социолога.

Как и постмодернисты, представители STS особое внимание уделяют тексту. Их подход к изучению деятельности ученых в лабораториях акцентирует внимание на приемах записи. Ученым удастся избежать контраргументов, если они смогут сделать то, о чем они говорят, удобочитаемым. Конечным продуктом всех приемов записи всегда является написанный текст, который упрощает восприятие информации. Под пониманием и умением подразумевается то, что каждый этап становится полностью доступным для чтения нескольким людям, которые способны понять друг друга и достичь согласия, благодаря простоте каждого из суждений. Ученый рассматривает любой текст как в качестве цели (например, в процессе написания статьи), так и в качестве средства (в ходе построения картины мира). Текст определяется как структура связи значимых слов. Он оказывается для ученого своего рода политическим инструментом, позволяющим на расстоянии воздействовать на других людей. Сила текста заключается в том, что в нем содержатся ссылки на другие тексты. Индексы ссылок составляют обширные базы данных. Эти базы выступают ориентирами в научном поиске. Иными словами, тексты позволяют формировать связи между существующими вещами и создавать новые сущности. Сеть подобных связей превращается в ресурс. Тем самым создается способ контроля над окружающим. Тексты способны порождать непредвиденные эффекты на коллективном уровне. Таким образом, принцип следовать за акторами трансформируется в принцип следовать за текстами. Судьба научных акторов отражается в текстах.

Латур выделяет следующие вопросы, стоящие перед представителями социологии. 1. Как разрешить спор о связях, не ограничив заранее социальное как особую сферу? 2. Как найти способ

70