Ложь

изобретательность которого ограничивается лишь уменьем пользоваться этой, развитой опытом, способностью с целью обмана. Всякий лжец одновременно и запирается (отрицает что-нибудь) и говорит неправду (выдумывает), подобно тому, как всякое суждение, имеющее ограничительный смысл, заключает в себе одновременно и утверждение и отрицание (отрицание известных признаков в силу утверждения других, отрицание высших или низших положений в силу того, что оно имеет в виду известное положение). Тем не менее каждое утверждение сходит почти на нет (принимает минимальные размеры), когда приходится убедить другого в несуществовании определенного факта, который, однако, был и соответственно доходит до своего максимума, когда надо убедить другого в том, чего вовсе не было. Следовательно, во лжи в особенности нам приходится противополагать друг другу положительные и отрицательные суждения, прибегать одновременно к способам, при помощи которых заставляют верить в существование известных явлений, взятых в отдельности, и признавать их несуществование.

7. Природа лжи

Из классификации различных форм лжи и лжецов, а равно из краткой их характеристики мы видим, чем ложь отличается от ошибки, с одной стороны, и от правды, с другой. Можно быть лжецом, высказывая суждение, вполне соответствующее объективной действительности, но не зная этой действительности, можно лгать, говоря правду невольно и стараясь убедить других в том, что считаешь заблуждением, – это, впрочем, довольно редкий случай, но вполне достаточно убеждения в его возможности, чтобы признать, что ложь есть не всегда внушение действительной неправды, а бывает иногда просто выражением того, что считает неправдой сам лжец.

21

Однако ложь имеет обыкновенно целью породить настоящее заблуждение (то есть такое понятие, которое само по себе1 не вполне соответствует данному явлению). Что такое внушение бывает иногда результатом ошибки, иллюзии того, кто старается уверить другого в несправедливой мысли, мы признали уже выше с той оговоркой, однако, что в подобных случаях человека обвиняют во лжи просто потому, что способы убеждения, особенно могущие внушить доверие или усыплять недоверие, употребляются более или менее сознательно, так что постороннему наблюдателю довольно трудно разобрать, когда он перестает быть правдивым. Но даже и в этом случае заблуждение отличают от лжи, так как нельзя признать наличности последней, если мы убеждены в полной искренности данного лица. Лжец вообще не обманывает сам себя, по крайней мере, в момент лжи (исключение составляют те патологические случаи, когда сам лжец начинает, наконец, верить своему лганью2. Заблуждение есть в сущности своей, по природе, явление психологическое, хотя научную истину можно и должно рассматривать как явление социальное, как факт социологический; действительно, ошибка поселяет внутреннее противоречие в совокупность тех понятий, которые данное лицо усвоило или еще может признать имеющими объективное значение, без всяких оговорок. Ложь есть явление чисто психо-социологи- ческое, так как она заключает в себе не только психологический фактор умысла или мысль о средствах создать известное понятие, но стремится, кроме того, действовать на других, внушая им неправду. Ложь есть социальная форма отношений между

быть воспринято каждым человеком, свободным от влияния предрассудков, страстей и пр.

ложение нервных больных, страдающих бредом, o6мaнлываться собственными вымыслами.

22

умами и находится в непосредственной связи с тем, что Тард назвал бы охотно психологией умов в противоположность с психологией ума1.

Подобно тому, как стремление к истине является общественной функцией, уменье лгать или внушать неправду, также тесно связано со всей общественной организацией; ложь противоречит и логике, и нормальному внушению, которые служат истинным методом здравого воспитания и обучения. Ложь имеет, так сказать, свои общественные учреждения в лице тех групп и деятелей, которые эксплуатируют человеческое легковерие и зависят от патологического состояния общества. Вежливость, если она не обусловливается необходимой в общежитии терпимостью, есть не что иное, как уменье лгать, вводить других в заблуждение на счет истинных чувств, питаемых вежливым человеком, которого, выражаясь точно, следовало бы назвать притворщиком или неискренним.

Обман, который так тесно связан с ложью, что он в действительности является формой продолжительной лжи, есть бесспорно факт социальный. Лжесвидетели, подлоги, авторы подлогов и ложных доносов, клеветники – продукты общественной жизни. Кроме того, мы видим множество примеров коллективной лжи, обусловливаемых влиянием нескольких руководителей на известные группы людей, на религиозные секты, на толпу: дети и школьники сговариваются запираться в чем-нибудь или возводят на кого-либо ложное обвинение; государственные деятели умышленно создают непреодолимые препятствия проповедникам и защитникам истинных идей; духовенство, сектанты, чиновники, объединенные кастовым духом или чрезмерной солидарностью интересов, нагромождают целые горы лжи, доносов, подлогов и бесчестных обвинений, заведомо ложных толкований и клевет; члены какойлибо семьи или сословия, побуждаемые общим интересом или желанием мести, совершают коллективные обманы; крестьяне

1См. его Logique sociale, p. 205–1895.

23

целой деревни, обозлившись на какого-нибудь несчастного подсудимого, возводят на него самые серьезные ложные обвинения и т. д. Вся наша общественная жизнь, как увидим ниже, до такой степени полна ложью, что некоторые пессимисты и социологи, вставши в тупик пред такой массой обмана, приходят к заключению, что всякая политическая деятельность неизбежно связана с ложью и безнравственной условностью1. Итак, ложь можно определить следующим образом: это есть психо-социологический, словесный или нет, акт внушения, при помощи которого стараются, более или менее, умышленно посеять в уме другого какое-либо положительное или отрицательное верование, которое сам внушающий считает противным истине.

24

ГЛАВА II. ЛОЖЬ У ЛЮДЕЙ НЕНОРМАЛЬНЫХ

8. Душевные болезни и социальная патология

Каково бы ни было состояние законодательства в цивилизованной стране, погрешимость, совершенная лжецом, не может и не должна, без всякого сомнения, считаться проступком или преступлением; только в тех случаях, когда ложь превращается в обман, лжесвидетельство, письменный подлог, клеветнический донос и диффамацию, социолог-криминалист начинает заинтересовываться умышленными и неумышленными искажениями истины; эти социально преступные случаи подлежат статистическому исследованию и научному изучению социологов, которые стараются найти соотношения в изменениях различных социологических факторов. Поэтому изучение общественной патологии, касающееся лжи, не может отличаться особенной точностью, так как невозможно рассматривать обман, клевету, подлог как социальное зло, не считая в то же время обыкновенную ложь вредной для общества в целом. Всякое уклонение от истины, как мы видели выше, вредит общественному порядку уже по одному тому, что оно противоречит научной истине, которая, будучи одинаковой для всех, независимо от времени и места, служит наилучшим средством интеллектуальной гармонии, самым могучим фактором социального мира и наиболее целесообразным орудием прогресса общества. Невольно неумышленное уклонение от правды может быть столь же гибельным, как и сознательное искажение истины, сделанное с явным намерением ввес-

25

ти других в заблуждение, независимо от достижения той или другой пользы или удовольствия; тем не менее, ложь, более или менее умышленная, которая только и может считаться ею, служит ясным показателем ненормального состояния общества, так как побудительные ее причины находятся в противоречии с наукой, а стало быть и антисоциальна, потому что наука как общественное явление есть необходимый факт нормальной жизни цивилизованного общества. Следовательно, каждый лжец, с общественной точки зрения, есть человек ненормальный; но нет основания утверждать, чтобы он был психологически ненормальный: всякий человек, рассматриваемый с умственной точки зрения, интересует науку лишь со стороны интеллектуальной стойкости, надлежащей координации и связи представлений. С этой точки зрения, заблуждение

иложь несомненно вредны для нашей психики, причем ложь в гораздо меньшей степени, чем заблуждение. Субъект, впавший в заблуждение, временно утрачивает способность правильной координации мыслей, соответствующую истине, не перестает иметь надлежащий взгляд на объективную действительность,

ирано или поздно это заблуждение нарушит его умственное равновесие; но лжец, не забывающий, в чем заключается правда, сознательно искажающий выражение, соответствующее действительности, не теряя в то же время сознания последней,

исознательно вводящий других в заблуждение, этот лжец, по крайней мере, ни в чем не нарушает свое умственное равновесие. Следовательно, лжец не есть непременно умственно ненормальный человек.

Но не потому ли человек лжет, что он уже ненормальный? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо ознакомиться с физиологией лжи и с психологией лжеца. Ввиду этого весьма полезно изучение лжи у лиц, отличающихся несложным душевным строем, у детей нервно-больных, страдающих приостановкой умственного развития или расстройством психического синтеза. Поэтому нам следует начать с изучения лжи у

26

субъектов ненормальных; мы будем наблюдать разные формы уклонения от правды не только у больных, но также у толпы, сектантов и в других группах людей. Коллективные формы лжи, фальш и обманы, совершаемые целыми группами лиц, клеветы и умышленные заблуждения, распространяемые в виде нравственной заразы, представляют не меньший интерес, чем ложь отдельных невропатов, детей, стариков и дикарей.

9. Преступники, нравственно-помешанные, эпилептоиды, импульсивно-помешанные

Преступники очень часто отличаются притворством и скрытностью. По Ломброзо, 42 из 100 тяжких преступников не сознаются в своей вине, но из 100 более легких преступников отрицают свою виновность 21. Правда, пропорция уголовных запирательств меняется в зависимости от угрожающего им наказания; из 100 убийц – каторжной тюрьмы в Пезаро – не признались в своей вине 38, а из числа осужденных на тюремное заключение (не на каторгу) в Кастельфранко только 4 отрицали свою виновность; но нельзя не обратить внимания на то, что в числе уже осужденных преступников известное количество продолжает постоянно запираться, хотя они ничего не потеряли бы от признания. Не служит ли это доказательством ошибочности предположения, что лживое отрицание вины есть последствие страха наказания? Можно ли признать, что некоторые из этих преступников просто не желают отказаться от раз сделанных показаний? Нет ли тут чего-нибудь, кроме болезненной логики? По мнению Ломброзо, большая часть безнравственных поступков обусловливается равнодушием преступников к нравственным благам и обязанностям, своего рода нравственному тупоумию, благодаря которому некоторые душевно-больные неспособны испытывать присущие честному человеку чувства1. Нравственная тупость, по-

1См. Duprat. La morale. Paris, 1902.

27

видимому, как раз совпадает с логикой лжи, подобно логике преступников и страдающих «резонирующим помешательством» или «периодическим помешательством» (folie lucide). Различные формы нравственного и импульсивного помешательства, дающие значительный процент преступников, сами по себе служат благоприятной почвой, которая способствует возникновению случаев умышленного и неумышленного искажения истины. И действительно, те психически больные, которые страдают только наклонностью к постоянным или периодическим в известном роде вместе с врожденным недостатком или слабым развитием нравственного чувства, что неизбежно ведет к безнравственным поступкам, такие больные лгут самым беззастенчивым образом, не чувствуя ни малейшего стыда и угрызения совести; например, одна молодая женщина, осужденная за неоднократные попытки к поджогам, упорно отрицала свою виновность, вопреки очевидности; старик, осужденный за многочисленные покушения на убийства и насилия, постоянно клевещет на других и неистощим на всевозможные выдуманные истории; один молодой человек, находящийся пока на свободе, постоянно обманывает своих домашних на ценах покупаемых вещей, лжет в рассказах о том, как он проводит время, куда тратит свои деньги, лжет на своих друзей и проч.

По мнению Ломброзо, эпилептоиды и преступники, между прочим, весьма склонны к притворству. «Иногда совершенно невозможно отметить настоящего приступа болезни от притворного. Вентури сообщает об одном эпилептике, который, убив своего врага из мести, симулировал в тюрьме припадок падучей болезни». Так как эпилепсия приводит к расстройству умственных способностей и характеризуется вообще беспорядочной функцией мозга и наклонностью страдающих ею ко всяким преувеличениям, то эта болезнь служит непосредственной причиной, обусловливающей ложь. Многие эпилептики любят клеветать и возводить на других разные

28

обвинения. Эпилептоиды отличаются удивительной наклонностью ко всякого рода вымыслам и придумыванию небылиц; они вообще изобретательны на фантастические рассказы, нередко с плутоватым оттенком; передавши иногда действительный факт, эпилептоиды не могут удержаться от неудержимого стремления под влиянием внезапных навязчивых идей, вставлять ложь в свои рассказы. Обладая сильно развитым воображением, они легко притворяются при наклонностях к преувеличениям; притворство их отличается энергией и гораздо легче других вводит в заблуждение, поражая искренностью своего тона и правдивостью рассказа. Но, подобно некоторым преступникам, эпилептики и эпилептоиды лгут не всегда из интереса1, из страха наказания либо под влиянием грозящей им опасности: одни лгут из хвастовства, другие – увлекаемые своим воображением, либо под давлением какого-то неясно сознаваемого импульса. Они лгут, словно бредят, подчиняясь какой-то фатальной силе, не подчиняющейся их воле; это своего рода психо-физиологический детерминизм, принимающий различные формы, смотря по темпераменту субъекта, у них возникает целый ряд ложных представлений, в зависимости от самых разнообразных впечатлений, чувств, вкусов, симпатий и антипатий, неведомых самим больным, которые на вопрос о том, что побуждает их лгать, чаще всего ничем не могут объяснить своей лжи: у них нет ясной, вполне определенной цели, которой они хотели бы достигнуть, в них они представляются словно какой-то «движущейся силой», которая неизбежно приводит ко лжи.

10. Истерия

Наблюдения над истеричными подтверждают выше сказанное. Известно, что характер болезненных явлений, извес-

29

тных под названием «истерии», с большим трудом поддаются точному определению. Доктор Жане1 считает истерию раздвоением или изменением личности. Он смотрит таким образом не только на истерию, ясно выразившуюся в приступах, бессознательных действиях, в бредовых и сомнамбулических явлениях и навязчивых идеях, но и на первоначальные, зачаточные стадии этой болезни, не отличающиеся еще беспокойным характером. Истеричные с самого появления у них первых припадков болезни не отличаются необыкновенной изменчивостью настроения и болезненной настойчивостью, служащей предметом другого моего сочинения2, которые характеризуются прерывистостью и недостатком систематичности в мышлении, отсутствием связи между главными мыслями, результатом чего является слишком большая подвижность и изменчивость, недостаток определенности и, особенно, рассудительности: всем этим признакам, однако, придают значение только более внимательные наблюдатели. Обычным следствием указанных свойств является необычайная распространенность лжи у истеричных. Все истеричные, говорит д-р Азам3, отличаются лукавством, хитростью и пристрастием ко лжи, а также стремлением обращать на себя внимание и заставлять говорить о себе. Сколько так называемых «чудес» пущены в обращение, благодаря именно этой способности извращать факты. Это последнее мнение, весьма распространенное еще недавно, представляется, однако, неверным. Не все истеричные лгут. Нет основания считать притворными все те случаи потери чувствительности и памяти судорог и онемения членов, которые наблюдаются у истеричных; все указанные болезненные явления несомненно бывают у нервно-больных результатом чисто функциональных расстройств, скорее кажущейся, чем действительной приостановкой известной функции, потому

1«Etat meutal des hystériques» (Biblioth. méd. Charcot – Deboke 1894).

30