История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие
.pdf
УДК 82 ББК 83.3(2Рос-Рус)
Л59
Публикуется по решению редакционно-издательского совета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова
Линков В.Я.
Л59 История русской литературы (вторая половина XIX века): Учебное пособие. — М.: Издательство Московского университета, 2010. — 304 с.
ISBN 978-5-211-05802-6
В книге история русской литературы XIX в. излагается несколько иначе, чем принято. В ней нет подробных биографических сведений и обзора всего творчества отдельных писателей. Автор пожертвовал этим ради создания целостной картины русской литературы в развитии ее основных идей и смыслов.
Единство литературы образуется тем, что связывает писателей — их согласием и полемикой, которой уделено в пособии особое внимание, что позволило показать литературу как форум. В работе дается анализ вершинных произведений, таких как «Война и мир», «Братья Карамазовы», «Скучная история» и др.
Для студентов гуманитарных вузов и факультетов, где изучается русская литература, и всех, кто интересуется творчеством русских писателей и поэтов.
УДК 82 ББК 83.3(2Рос-Рус)
ISBN 978-5-211-05802-6 © Издательство Московского университета, 2010
«Мы стали невежественны потому, что навсегда закрыли от себя то, что только и есть всякая наука — изучение тех ходов, которыми шли все великие умы человечества для уяснения истины».
Л. Толстой
Введение
Что такое учебник по истории литературы? В чем его назначение? Он отличается от учебников по другим дисциплинам. Для того чтобы изучить математику, физику, логику или историю и сдать экзамен, достаточно усвоить изложенный в соответствующем учебнике материал в пределах определенной программы. В случае с литературой дело обстоит совершенно иначе. Даже если мы будем знать учебник по истории литературы от корки до корки, это не будет означать, что мы, хоть в какой-то мере, овладели нашим предметом. К сожалению, в отличие от всех других дисциплин, самодостаточный учебник по литературе невозможен. Он всегда носит чисто вспомогательный характер и выполняет свое назначение только тогда, когда студент совершил главный труд — прочел произведения, входящие в программу. Они и являются основным предметом нашего изучения. Предметом особого рода, в корне отличным от того, что исследуется в других науках, и прежде всего в тех, что признаются, и совершенно справедливо, эталоном науки: в математике и математическом естествознании. Изучая литературу, мы имеем дело с созданиями человеческого духа, стоящими на одном уровне не с предметами естественных наук: веществом, организмами, растениями, — а с самими науками. Это парадоксальное и «противоестественное» положение науки о литературе зафиксировано в известном ее определении как познания познанного.
Нет физиковедения или математиковедения, то есть наук, которые бы нам разъясняли, что такое физика и математика и какое они имеют значение в жизни человека и общества. Но есть литературоведение, хотя литература сама, без посредников, прямо сообщает нам нечто о мире и человеке и настоящая — всегда нечто новое.
Введение
4
Чем же вызвана потребность в такой дисциплине, как литературоведение?
Математика и физика обращаются к специалистам и пользуются научным языком, общим для всех, кто изучает эти предметы. С помощью такого унифицированного языка и физика, и математика несут всегда и всем одно и то же знание, одни и те же истины и потому не нуждаются ни в каком посредничестве.
Совсем иначе обстоит дело с литературой и шире — с искусством. Элементарный, всем известный факт, подтверждаемый ежедневным опытом: разные люди по-разному воспринимают и оценивают одни и те же произведения искусства, что чаще всего невозможно объяснить разной степенью компетентности оценщиков. И даже один и тот же человек может совершенно изменить свое отношение к какому-либо творению искусства в любой момент. Иногда какое-нибудь событие личной или общественно-ис- торической жизни радикально меняет наше отношение и оценку. А оценка всегда присутствует в восприятии искусства, потому говорят «ценитель искусства», но не говорят «ценитель науки».
То, что вчера лишь, прелести полно, Будило ум и душу волновало, Вдруг оказалось смысла лишено, Померкло, потускнело и увяло1.
Подобное не может произойти с геометрической теоремой. В какое бы время и в каком бы состоянии мы ни взяли теорему Пифагора, она неизменно нам сообщит: квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.
А вот несколько красноречивых цитат из писем Л. Н. Толстого разных лет: «Тургенева “Довольно” я прочел и очень не одобрил»; «“Довольно” мне не понравилось»2. Оба высказывания относятся к 1865 году. В 1883 году Толстой оценивает повесть иначе: «Сейчас читал тургеневское “Довольно”. Прочти, что за прелесть»3.
А.П. Чехов после возвращения с Сахалина признавался: «До поездки “Крейцерова соната” была для меня событием, а теперь она мне смешна и кажется бестолковой»4.
1 Гессе Г. Паломничество в страну востока. Игра в бисер. Рассказы. — М., 1984. — С. 382.
2Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. (Юб. изд.). — М., 1928—1964. —
Т.61. — С. 106. (Далее — Юб. изд.).
3 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 61. — С. 109.
4 Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. — М., 1949. — Т. 15. — С. 135.
Введение
5
Приведенные примеры, подобные которым можно выписывать бесконечно, свидетельствуют, казалось бы, о полной субъективности в оценке искусства, но они открывают только одну сторону дела, другую попробуем уяснить, обратившись к Канту, считавшему способность человека к суждению о прекрасном загадочной и противоречивой.
Оценка произведения субъективна, поскольку основывается на чувстве удовольствия, но одновременно, в отличие от наших вкусовых или цветовых пристрастий, она претендует на всеобщность, а значит, на истину. Это противоречие — фундаментальная черта отношения человека к искусству, определяющая его бытие во времени: подверженность бесконечным интерпретациям в силу способности излучать разные смыслы в разных ситуациях.
Наши суждения о литературе претендуют на истинность для всех, можно сказать, на объективность, так как она имеет обобщающий смысл, который обращен ко всем, о чем писал Аристотель, автор первой европейской систематической философии искусства: «...поэзия философичнее и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история — о единичном»5.
Согласно Г. Гегелю, «искусство призвано раскрывать истину в чувственной форме»6. В таком качестве оно обладает содержанием, общим для всех, и оказывает на многих одно и то же воздействие, что подтверждается, как и тезис о «субъективности» искусства, бесчисленными фактами.
Итак, произведение искусства несет в себе истину и в то же время допускает множество толкований и оценок. Здесь следует заметить, что последнее положение понимается часто неверно, особенно в наше время, — как допустимость любых интерпретаций: слова «многие» и «любые» обозначают разные вещи. Слово «любые» исключает понятие истины в литературоведении и в суждениях о литературе вообще. Но в действительности всякая интерпретация произведения литературы предлагается как истина, и потому она может быть ошибочной, неверной, искажающей его суть, и нередко намеренно.
На нашу проблему можно взглянуть и с другой точки зрения. Науку (математику, физику) воспринимает человек абстрактный: все его многочисленные определения, свойства, эмоциональное состояние несущественны и не могут повлиять на содержание того, что он постиг.
5 Аристотель. Риторика. Поэтика. — М., 2005. — С. 177. 6 Гегель Г.В.Ф. Эстетика: В 4 т. — М., 1971. — Т. 1. — С. 61.
Введение
6
Иначе обстоит дело с искусством: наше понимание его и оценка зависят от многочисленных, а возможно, бесконечных свойств и состояний: возраста, пола, национальной культуры, развития, эрудиции, классовой принадлежности, эпохи, исторической ситуации
ит.д. Искусство воздействует на целостного человека, на индивидуума, но одновременно вводит его в мир народа, общества, человечества, устанавливает его солидарность с другими людьми.
Кажется, мы совсем разные и нет ничего общего между нами и древними греками, но это не так. «У людей три тысячи лет навертываются слезы на глаза, когда они читают про слезы Андромахи, провожающей с ребенком на руках Гектора»7. Три тысячи лет миллионы совершенно, казалось бы, разных людей испытывают одно
ито же чувство. Здесь очевидна великая сила искусства, способного объединять людей, создавать человеческую солидарность, преодолевая все различия, границы и преграды, время и пространство.
Следовательно, несмотря на всю субъективность восприятия и оценок, каждое истинное произведение имеет общий для всех смысл. Если бы литература допускала только одно толкование, то и не было бы никакой надобности в критике и литературоведении, а если бы она допускала любые толкования, тогда невозможна была бы наука о ней и критика.
Как же следует и что значит изучать такой необычный, парадоксальный предмет, как литература?
Главное средство науки — абстрагирование: чем абстрактнее понятие, тем беднее, но зато точнее. Самая абстрактная наука — математика, она же и самая точная. Искусство оперирует не понятиями, а образами; в XIX веке популярно было определение его как мышления в образах. Образ и понятие — антиподы. Образ содержит в себе богатство чувственных качеств и свойств. Строгое научное понятие однозначно. Следовательно, анализируя образ при помощи строгих научных терминов, мы его неизбежно обедняем или даже омертвляем, и с этим ничего нельзя поделать: всякая интерпретация произведения искусства беднее его, и об этом следует помнить. Поэтому, как и сколько бы ни развивалась (если только она развивается) наука о литературе, она не в состоянии сказать всего того, что мы получаем, обращаясь непосредственно к ее предмету. Зачем же тогда нужна такая странная дисциплина? Ответим глубокомысленным изречением великого немецкого поэта: «Искусство — перелагатель неизречимого; поэтому глупостью кажется попытка вновь перелагать его словами. И все же, когда мы
7 Из рассказа И.А. Бунина «Надписи».
Введение
7
стараемся это делать, разум наш стяжает столько прибыли, что это с лихвой восполняет затраченное состояние»8.
Долгое время в XIX веке гуманитарные науки находились под влиянием естественных. Под впечатлением их грандиозных успехов сложилось прочное убеждение в превосходстве их метода и необходимости перенести его на гуманитарную сферу. Логика, лежащая в основе такого заимствования, казалась неопровержимо убедительной: нужно сделать гуманитарные науки столь же точными, достигающими таких же прочных результатов, как физика, химия, биология, для чего следует воспользоваться их сложившимся методом.
Однако реализация идеи не привела к расцвету наук о духе, но заставила задуматься об их природе. С конца XIX века начинается интенсивное осмысление своеобразия гуманитарного познания и обоснование его собственных методов, во многом отличных от естественнонаучных, в рамках одной из самых старых дисциплин — герменевтики. Герменевтика — слово греческого происхождения, означающее искусство и теорию истолкования текстов. Чрезвычайно значительный момент, характеризующий своеобразие гуманитарных наук и освещающий закон духовной жизни человечества вообще: для решения современной проблемы понадобилось обратиться к достижениям древнего знания, что свидетельствует о жизненности духа во всей его временной глубине. Именно работа постижения природы гуманитарного знания послужила началом возрождения философии в начале ХХ века и привела к ее высшим достижениям в исследованиях Э. Гуссерля, М. Шелера, К. Ясперса, М. Хайдеггера, Х. Ортеги, Н. Бердяева и других крупнейших мыслителей современности.
Философия должна была вырваться из оков предрассудков позитивизма, полагавшего, что вся реальность без остатка постигается естественными науками и что философии нет места в современном мире. Вопрос о границе между математическим, естественным и гуманитарным познанием стал вопросом о самом существовании философии и даже, если вдуматься, о возможности духовной жизни человека.
Таким образом, очевидно, что, казалось бы, частная проблема интерпретации и оценки художественного произведения на самом деле лежит в самом центре философской, а значит, высшей и глубочайшей мысли ХХ века.
8Гете И.В. Максимы и рефлексии // Собр. соч.: В 10 т. — М., 1980. —
Т.10. — С. 427.
Введение
8
Первый шаг в нужном направлении сделал В. Дильтей, разделивший научное познание на науки о природе и науки о духе. У каждого вида не только свой предмет, но, соответственно, и свой метод. Науки о природе занимаются «объяснением», открывая закономерности, делая ясным то, что до них было темным, неизвестным.
Произведения искусства открыты человеку, они, как удачно выразился один исследователь, говорят на универсальном языке человеческих чувств. Поэтому первая и главная задача наук о духе состоит в понимании, то есть непосредственном постижении духовных образований прошлого и настоящего.
Нам могут легко возразить, что и в гуманитарных науках присутствует объяснение и там исследователи устанавливают закономерности. И это, безусловно, верно. Но важно понять существенную разницу между двумя видами познания, которую Дильтей выразил с помощью понятий «объяснение» и «понимание». В основе гуманитарных наук лежит понимание сказанного, а в естественных науках — опыт, эксперимент, должный открыть, объяснить то, что неизвестно, темно. Природу надо пытать, чтобы вырвать ее тайны, искусство само — открытие тайн. Понимание — это особое человеческое свойство исключительного значения и важности, являющееся необходимым условием существования человека постоянно и везде: и в быту, и в труде, и в общественных делах, и в духовной жизни. На нем зиждется солидарность семьи, общества, народа, государства. По мнению современного английского историка, русская литература и язык в XIX веке «сделали для закладки фундамента русского национального сознания больше, чем государство и церковь»9. Понимание настолько неотрывно от всех форм человеческого существования, что большей частью не замечается и не осознается как проблема.
Между тем понимания может недоставать, что приводит к разрушению человеческих связей, о чем писали и Л. Толстой и А. Чехов. Искусство, поскольку требует понимания, учит и развивает способность к нему.
Итак, понимание и постижение, объясняющее природные явления, это разные, но в равной степени естественные и необходимые способности человека. От него требуется, в частности, умение понимать тексты и целостные произведения разного характера: философские, литературные, юридические, богословские и т.д.
В некоторых культурах и появилась герменевтика — для толкования особенно значительных книг, почитаемых как священные
9 Хоскинг Дж. Россия: народ и империя. — Смоленск, 2001. — С. 306.
Введение
9
иопределявших духовную организацию жизни. В этих культурах и возникла потребность в постижении и осознании процесса понимания — настолько жизненно важны и ответственны были результаты интерпретации некоторых текстов. Герменевтика, ведущая свою историю от античной философии и филологии, получила сильнейший импульс для своего развития в Европе в эпоху Реформации.
Раскол западной церкви, появление множества сект поставили под угрозу единство и целостность европейской культуры. Каждая конфессия утверждала свое монопольное право на религиозную истину, что порождало сомнения среди верующих и жестокие распри, приводившие к кровопролитию. В ответ возникло мощное духовное движение, направленное к примирению различных точек зрения на Священное Писание путем поиска того общего, с чем соглашались все.
Настоятельная потребность в строгом и ответственном толковании текста возродила интерес к герменевтике, которая, по мнению В. Дильтея, стала «отправным пунктом величайшего значения для современного основания наук о духе...»10.
Борьба различных конфессий привела и к идее религиозной терпимости, свободы совести, обоснование которой передовые мыслители и теологи находили в учении и образе Христа. Так в истоке современных гуманитарных наук слились мотивы свободы личности, стремления к истине и гуманизм.
Прочной сердцевиной гуманитарных наук и до сегодняшнего дня остается герменевтика, понятая в широком смысле слова — не только как специальная филологическая дисциплина, но главным образом как умение и воля к пониманию обращенного к нам слова.
Умение понимать, интерпретировать, оценивать литературное произведение было и остается нужным как для отдельного человека, так и для общества, имеет педагогическое и общекультурное значение. Такое прямое и, хочется сказать, естественное отношение к литературе сохранилось с древности. Протагор у Платона говорит: «Думаю я, Сократ, что для человека хоть сколько-нибудь образованного очень важно знать толк в поэзии: это значит — понимать сказанное поэтами, судить, что правильно в их творениях, а что нет,
иуметь разобрать это и дать объяснение, если кто спросит»11.
10Дильтей В. Воззрение на мир и исследование человека со времен Возрождения и Реформации. — М.; Иерусалим, 2000. — С. 94.
11Платон. Соч.: В 3 т. — М., 1968. — Т. 1. — С. 225.
Введение
10
И сегодня, как и две тысячи с лишним лет назад, в отношении читателя к поэзии главное требование остается неизменным — «понимать сказанное поэтом».
Выдающийся знаток герменевтики, немецкий философ ХХ века Г.-Г. Гадамер точно обозначил границу претензий искусствознания, «которое с самого начала сознает, что оно не в силах ни подменить собой, ни превзойти непосредственный опыт взаимодействия с искусством». Скорее, нужно было бы сказать: должно сознавать, что важно для нашего времени, когда господствует убеждение в безграничных возможностях постоянно и неуклонно прогрессирующей науки, которая, кажется, может все, если не сейчас, так в будущем. И представляется странным, что, проникая в тайны природы, исследуя и мельчайшие образования, и колоссальных масштабов явления Вселенной, человек не может раскрыть тайну обаяния им же созданной простенькой сказочки. Ее достоинства, как и тысячи лет назад, определяются только на вкус, и никакого другого средства не существует. Слово, сказанное И. Кантом, осталось твердым и неопровержимым: все «старания» «подвести критическую оценку прекрасного под принципы разума и возвысить правила ее до степени науки» «тщетны»12. Особенно большие надежды возлагались на формализацию «гуманитарного знания по образу и подобию математического»13, должную избавить литературоведческие интерпретации от субъективности и привести к прочным результатам, не теряющим со временем своего значения.
История изучения литературы за последние полтора века сводится к попыткам разных посторонних наук, имеющих свой особый предмет, подчинить ее через научное осмысление и полное объяснение, для чего она объявлялась тождественной соответствующему предмету: литература полностью подчиняется законам общественного бытия; литература не что иное, как психологическое явление; литература — это язык; литература — знаковая система. Так социология, психология, психоанализ, лингвистика, кибернетика, семиотика выступали с претензией дать наконец-то единственный подлинно научный метод изучения литературы, оказавшийся во всех случаях несостоятельным. Надо признать, что с единственным методом ничего не вышло. Что же касается вклада каждой из перечисленных дисциплин в дело изучения литературы, то этот вопрос мы здесь не можем затронуть, поскольку такое исследование увело бы нас слишком далеко от нашей темы.
12Кант И. Собр. соч.: В 6 т. — М., 1964. — Т. 3. — С. 128.
13Аверинцев С.С. Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. — М., 1962—1978. — Т. 7. — С. 974.