История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

171

ему говорит и Порфирий Петрович: «...вы, батюшка, Родион Романович, уж извините меня, старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи». И роман Достоевского заканчивается тогда, когда его герой наконец освобождается от чар теории и для него на смену диалектике приходит жизнь.

Полемика Достоевского и Л. Толстого с популярными социальными идеями времени занимает в их произведениях столь большое место, что понять их вне контекста спора невозможно. Их разногласия с социальными реалистами образуют своего рода скрепы, создающие единство русской литературы соответствующего периода. Застрельщиками в полемике были социальные реалисты, они выдвигали новые идеи исторического преобразования общества, которые повели вглубь и потянули за собой философские и религиозные проблемы: существование Бога, свободы и необходимости, теории и жизни, личности, истории и др.

Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ

(1821—1881)

«Записки из подполья». Прежде чем написать пять своих философско-религиозных романов — «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1868), «Бесы» (1871), «Подросток» (1875), «Братья Карамазовы» (1880), Достоевский прошел немалый путь в жизни и литературе. Дебютировав в 1845 году романом «Бедные люди», он только в 1866 году создает первое произведение из знаменитого пятикнижия, принесшего ему мировую славу.

Повесть «Записки из подполья» принято считать философским конспектом последних пяти романов писателя и своеобразным введением в них. Осознание круга своих идей, разрабатываемых на завершающем этапе творчества, Достоевский начинает с прямой и обстоятельной полемики с романом «Что делать?».

Стержень повести составляет полемический по отношению к Чернышевскому и его многочисленным единомышленникам тезис героя: «слишком сознавать — это болезнь», «не только очень много сознания, но даже и всякое сознание болезнь». Болезнью, отклонением от нормы объявляется то, что современность считает главным средством достижения всеобщего процветания и благоденствия. И большая часть повести посвящена раскрытию «болезни» развитого сознания и ее последствий, а также косвенному указанию ее причины. Смысл тезиса предстает глубоким и объемным, трудности понимания здесь возникают уже на самом поверхностном уровне.

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

172

Как это так: сознание — отличительная способность человека — «болезнь»? Прежде всего необходимо помнить, что Достоевский употребляет как синонимы слова: «рассудок», «ум», «сознание». «Рассудок знает только то, что успел узнать (иного, пожалуй, и никогда не узнает, это хоть не утешение, но отчего этого не высказать?), а натура человеческая действует вся целиком, всем, что в ней есть сознательного и бессознательного, и хоть врет, да живет».

Достоевский высказывает неопровержимую истину: человек никогда не познает себя исчерпывающим образом и между рассудком и им нельзя поставить знак равенства, человек шире и глубже своего знания, и на этом положении, как на незыблемом основании, строит все сложное здание своих рассуждений.

Болезнь, отклонение от нормы возникает тогда, когда человек пытается жить только тем, что сознает. Писатель создает до некоторой степени экспериментального героя, лишенного всяких свойств характера, подобного которому не было во всей мировой литературе. Герой так себя аттестует: «Я не только злым, но даже и ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым».

Рационализм всю проблему сводит к развитию, не придавая, в сущности, никакого значения иррациональным началам человеческой природы: чувствам, воле, желаниям и т.д. В повести же выясняется, что, будучи ничем, герой не может совершать свободные и, что самое удивительное, разумные поступки, а действует постоянно под влиянием как бы посторонней силы, которая толкает, втягивает его в отношения с людьми, о которых он чаще всего сожалеет и, более того, заранее знает, что будет сожалеть. Оказывается, что разум сам по себе не может дать человеку основания для поступка, и если человек живет и действует и, конечно, обязательно обдумывает свои действия, то стимулом являются его желания, стремления, предпочтения, привычки, обычаи, традиции и другие внеразумные начала. Мышление все подвергает «химическому разложению», поэтому «прямой, законный, непосредственный плод сознания — это инерция, то есть сознательное сложа-руки-сиденье». Герой способен только размышлять и говорить, но не действовать, и называет себя «безвредным, досадным болтуном». При этом надо помнить, что он ничего не делает не из лени и был бы счастлив, если бы «ничего не делал только из лени», так как в таком случае он обладал бы свойством, позволяющим ему жить определенным образом и даже уважать себя.

Еще один парадокс: уважал бы себя за лень — качество очевидно отрицательное, но все же оно составляет нечто сущее, дающее

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

173

возможность человеку существовать. Уважать можно только нечто существующее, какое-то свойство, у героя же ничего нет, потому он

изавидует лентяю и ощущает себя ниже «насекомого» и «подлеца». Отсутствие свойств делает героя необыкновенно проницательным

ичутким к проблеме личности, в осознании которой он опять же идет через полемику с Чернышевским, то есть с господствующим умонастроением эпохи: «О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов...»

ВРоссии это главное положение теории разумного эгоизма «провозгласил» Чернышевский. Он был убежден, что если человека «просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы», он перестанет приносить зло ближнему. И опыт пока-

зывает справедливость этой идеи, но... в известных пределах. Ее абсолютные претензии неоправданны, и существует множество слу-

чаев, когда человек действовал против своей выгоды, прекрасно понимая, в чем она, поступал так, как ему невыгодно, отчего страдал, нес ущерб и все же оставался верен какому-то глубинному своему интересу, который для него важней выгоды.

Возражая всем реформаторам и революционерам, предлагающим свои проекты устройства счастливого будущего человечества, Достоевский утверждает, что в своих расчетах они допускают ошибку в определении главной «выгоды» человека. Они считают, что она состоит в благоденствии, материальном благополучии, а на самом деле она состоит в «свободном хотении», которое «во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность». Эта мысль образует самый центр всего миропонимания Достоевского: для человека нет ничего дороже собственной личности.

Недобросовестные или не очень умные критики выводили отсюда совершенно ложное и даже нелепое положение об утверждении писателем крайнего индивидуализма. Чтобы избежать недоразумения, нужно дать себе отчет в том, какой смысл вкладывал писатель в слово «личность». Под ним он понимал человека, достигшего определенной высоты духовного развития, измеряемого степенью внутренней свободы. Необходимо помнить, что абсолютно прекрасной личностью, идеалом для автора «Записок из подполья» был Иисус Христос, добровольно пожертвовавший собой ради спасения человечества, что есть проявление высшей свободы и красоты. Может быть, в глазах писателя явлением Христа был оправдан весь космический процесс, получивший таким образом смысл.

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

174

Понятно, почему именно в уста «подпольного» героя писатель вложил страстную речь в защиту личности. Он как никто другой не просто понимал и знал, а чувствовал, выстрадал убеждение в высшей ценности личности, поскольку как никто другой был лишен ее. Герой страдал и болел болезнью, которую можно назвать отсутствием личности, то есть отсутствием цельности, а следовательно, и свободы.

Не имея в себе никаких прочных черт характера, которые могли бы послужить основой для самоуважения, герой в отношениях с людьми неизменно чувствует себя униженным. Как бы низко ни стоял человек на социальной лестнице, как бы он ни был ничтожен по своим личным качествам, «подпольный» герой ощущает себя ниже его, он, если так можно выразиться, ноль-личность. Болезнь — в нем, и он страдает не от другого, а от себя, сам себе приносит боль. «...Я сам вследствие неограниченного моего тщеславия, а стало быть,

итребовательности к самому себе, глядел на себя весьма часто с бешеным недовольством, доходившим до омерзения, а оттого, мысленно,

иприписывал мой взгляд каждому». Не имея собственной самооценки, он заменяет ее оценкой другого, которую сам ему и приписывает.

«Подпольный» человек рисует своего слугу Аполлона совершенно ничтожной личностью — он из-за длинного языка «постоянно шепелявил и сюсюкал и, кажется, этим ужасно гордился...». И этого было достаточно, чтобы герой перед ним чувствовал себя униженным. Человек может гордиться чем угодно, даже сюсюканьем, но у «подпольного» героя ничего нет, и потому он жаждет признания своей личности со стороны, должного заменить ему сознание собственного достоинства, которого он начисто лишен. Потому ему необходимо победить, получить признание, уважение, любовь другого, по сути каждого, с кем он сталкивается: незнакомого офицера, школьных друзей, которых он не уважает, слуги Аполлона, проститутки Лизы. Логика отношений с ними одна и та же: каждого надо завоевать, заставить уважать себя.

Это стремление обладает необоримой силой и заставляет героя совершать противоречивые, порой нелепые поступки, в которых он постоянно раскаивается, но отказаться от которых не может, — такова мощь потребности человека быть личностью. Более того, он ясно сознает, что никакие победы не принесут ему удовлетворения

ивсе его усилия напрасны, и все же вопреки разуму не может остановиться. Он не свободен, не волен распоряжаться собой, его толкает, тянет посторонняя сила, «заставляет лезть в двусмысленное положение», порой предельно унизительное.

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

176

ращается к себе: «...хоть ум у вас и работает, но сердце ваше развратом помрачено, а без чистого сердца — полного, правильного сознания не будет».

Очевидно, Достоевский озабочен тем, чтобы у человека было «полное, правильное сознание», достижимое работой и ума, и сердца.

Современный человек, отказавшись от веры, попытался построить мировоззрение исключительно на разуме и науке. Но наука, в действительности, не может научить человека отличать должное от недолжного. Попытка навязать науке не свойственные ей функции приводит к искажению ее природы и появлению некого духовного мутанта, названного Достоевским «полунаукой», о чем уже говорилось выше. В «Записках из подполья» Достоевский раскрыл механизм ее действия. Полунаука — это теория, объявляющая себя наукой, не будучи таковой на самом деле. Она придает ненаучным и даже антинаучным положениям научный статус и обязывает принимать их, опираясь на авторитет науки, как неоспоримые якобы научные истины, причем повышая ранг их достоверности, стремится возвести их до истин математических. «Уж как докажут тебе, что, в сущности, одна капелька твоего собственного жиру тебе должна быть дороже ста тысяч тебе подобных <...>, так уж так и принимай, нечего делать-то, потому дважды два математика. Попробуйте возразить. “Помилуйте, — закричат вам, — восставать нельзя: это дважды два четыре! ”».

Нельзя возражать, восставать, спорить — здесь подоплека теорий, претендующих на научность. Все дело, однако, в том, что в действительности такого закона природы, согласно которому собственное благополучие дороже «ста тысяч тебе подобных», нет. Перед нами чистый подлог. В виде закона природы или даже математической истины преподносится отвлеченное идеологическое положение — явление, распространенное и в XIX, и в ХХ веке. На самом деле ни математика, ни естественные науки ничего не могут сказать и никогда не скажут, что должно быть человеку дороже. Это люди произвольно говорят от имени науки.

К полунауке, получившей широкое распространение, можно отнести идеологии, выдающие себя за науку, такие, как марксизм, фрейдизм, расовые теории, что, конечно, не означает, что они полностью лишены какого-либо научного содержания. Но их попытки выступать в роли высшего, якобы научного авторитета во всех областях человеческой жизни совершенно несостоятельны.

Как это ни покажется на первый взгляд удивительным, но основа жизни человека и общества не создается интеллектом, а возникает в результате спонтанного развития самой жизни, эта

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

179

ные» оптимистические теории прогресса. Во многом такая удивительная прозорливость объясняется тем, что зарождение идеологии прогресса происходило на его глазах и он был лично знаком с ее родоначальником в России — Белинским и одним из самых фанатичных ее приверженцев — Чернышевским, да и сам прошел искус теорией всеобщего счастья человечества на земле.

Писатель точно указал на две определяющие черты тоталитарного государства: присвоение им функций распределения материальных благ и контроль над частной жизнью человека.

Поражает и заставляет задуматься предвидение и разоблачение

вромане главного трюка социализма в СССР, когда народ работает, а власть распределяет. «Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что не обратили мы камней в хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших!»

Это предсказание, вложенное в уста Великого Инквизитора, сбылось с пугающей точностью. Вспомним бесконечные здравицы

вчесть вождей, не только Сталина, но и Хрущева, и Брежнева. Стоит ли забывать, как все торжественные речи заканчивались словами благодарности за заботу и внимание руководителям партии и правительства. Люди, создавшие все богатства страны, говорили спасибо начальству, распоряжавшемуся всем. И далеко не случайно сложился прочный ритуал благодарения власти, некое подобие языческого обряда богослужения, свидетельствовавшего, в частности, о глубокой религиозной потребности человека в преклонении. Если он отвергает Бога, он преклоняется перед идолом — вождем.

Все революционные и национальные движения в Европе совершались под знаменем и во имя свободы, представлявшейся главной ценностью для целых народов, классов и индивидуумов.

Достоевский был сыном своего времени и вместе со своим веком видел в свободе высшее благо. Но в отличие от большинства своих современников писатель понимал сложный, диалектичный характер свободы. В романе речь идет о различных ее формах. Подлинная, самая глубокая сущность свободы заключается в обязанности и праве человека решать, что есть зло, что добро. В тоталитарном государстве человек прежде всего лишается этой основной своей прерогативы, того, что делает человека личностью в глазах Достоевского. В государстве Великого Инквизитора правящая элита избавляет людей от «великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного». Отказавшись от права «личного и свободного» выбора, а значит, и от ответственности, человек вполне зако-

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

180

номерно лишается и других видов свободы — социальной и частной жизни. «Мы будем позволять, — говорит Великий Инквизитор, —

или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей — все судя по их послушанию — и они будут нам покоряться с весельем и радостью».

Достоевский в отличие от реакционных критиков революции, выступавших против свободы во имя сохранения старых порядков, отстаивает свободу. Он защищает ее и от реакционеров, и от революционеров. Достоевский увидел, что по своей глубокой сути реакция и революция, реакционеры и революционеры — родственны. В душе и те и другие не верят в человека, убеждены, что познали его

конечную сущность и видят в насилии главное средство достижения своих целей. Одни хотят сохранить неизменным прошлое, другие видят спасение в создании неизменного будущего. Очевидно,

что своим Великим Инквизитором писатель метил одновременно и

в социалистов, и в католическую церковь. «Ибо социализм французский не что иное, как насильственное единение человечества — идея,

еще от древнего Рима идущая и потом всецело в католичестве сохранившаяся»6.

В своих записных книжках Достоевский опять ставит рядом имена революционера, Инквизитора и знаменитого главы католического рыцарского ордена. «Инквизитор уж тем одним безнравствен, что в сердце его, в совести его, могла ужиться идея о необходимости сожигать людей. Орсини тоже. Конрад Валенрод тоже»7.

Показательно, что теория Великого Инквизитора, нашедшая в главных своих чертах воплощение в практике коммунистических вождей, во многом была близка такому страстному, убежденному реакционеру, как К. Леонтьев. «Ведь я, признаюсь, хотя и не совсем на стороне “Инквизиторов”, но уж, конечно, и не на стороне того безжизненно-всепрощающего Христа, которого сочинил Достоевский»8 (из письма К. Леонтьева В. В. Розанову). Это — «хотя и не совсем», пользуясь словами Ивана Карамазова, — «драгоценное свидетельство»: значит, все-таки на стороне Инквизитора. Обсуждая в другом письме судьбы России, К. Леонтьев выражает надежду на спасение страны с помощью рабства и насилия. «Вот разве союз социализма (“грядущее рабство”, по мнению либерала Спенсера) с русским самодержавием и пламенной мистикой (которой философия будет

6 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 25. — Л., 1983. — С. 7. 7 Достоевский Ф.М. Указ. изд. — Т. 27. — С. 56.

8О Великом Инквизиторе. Достоевский и последующие. — М., 1991. —

С.188.