История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие
.pdf
1. Период социального реализма (1845—1880)
151
тимиллионной партии, но и сама власть не верила в свои идеи. А для того чтобы объединять народы и страны, нужны не пушки, танки и бомбы, а идея, которая способна отстоять себя силой слова и которую власть признает выше себя, для чего она не должна быть «безбожной».
А.А. ФЕТ
(1820—1892)
Фет был поэтом чистого искусства — вот фраза, которая по своей банальности вполне может соперничать со знаменитой: «Волга впадает в Каспийское море». Да, это так: Фет всю жизнь писал стихи о розах, соловьях, любви, звездах, закатах, то есть о вечном и неизменном, и чурался всякой злобы дня, не касался политики, не участвовал в общественной борьбе и, казалось бы, прочно укрылся от страстей, кипевших в исторической жизни России. Но, несмотря на все усилия, в 60-е годы он оказался на передовой и подвергся массированному обстрелу, а его стихи стали постоянным дежурным примером никому не нужного искусства. При этом критика носила ожесточенный и порой недопустимо грубый характер. Писарев, превзошедший всех в поношении поэта, предсказывал время, когда книги Фета пойдут на оклейку стен под обои и на завертывание копченой рыбы и сыра и таким образом все-таки принесут людям пользу.
В чем же была причина столь жесткого преследования поэта? Сам он резонно замечал, что, может быть, его стихи плохие и слабые, но «мало ли ежедневно печатается плохих и даже безграмотных стихотворений? Отчего же их никто не бранит», <...> а его «литература не переставала бранить ежедневно, превращая» его «имя из собственного в нарицательное и даже порицательное?»123.
Нет, стихи были прекрасные, и причина дружных гонений на Фета не в том, что он в своей поэзии игнорировал волновавшие русское общество социальные проблемы, так поступали и Полонский, и Майков, но их не «бранили». Дело в том, что Фет покушался на самые глубинные основы идеи социального улучшения мира, которой была одержима его эпоха. Он допускал возможность счастья только вне сферы повседневной человеческой жизни, на совершенствование которой и были устремлены главные духовные силы времени, что в глазах Фета было очевидным заблуждением.
123 Фет А.А. Соч.: В 2 т. — М., 1982. — Т. 2. — С. 175.
1. Период социального реализма (1845—1880)
152
Эмблемой эпохи была некрасовская «муза мести и печали»; быть счастливым, радоваться жизни, когда страдает народ, считалось кощунственным, аморальным. А Фет в стихотворении «Муза» писал:
Своей божественною властью Я к наслаждению высокому зову И к человеческому счастью.
Это был вызов общественному сознанию. Некрасов, любимый, самый популярный поэт в России 60-х годов, которого передовая молодежь ставила выше Пушкина, призывал к борьбе «за счастье народа», а Фет был убежден, что поэзия предназначена совсем для другого:
На землю сносят эти звуки Не бурю страстную, не вызовы к борьбе, А исцеление от муки.
Сущность искусства не открывается умозрению, все теории и концепции его всегда оказываются узкими, неполными, односторонними, включая и взгляды самих художников, и даже особенно их. Только историческая жизнь человечества, обнаруживая новые ипостаси искусства, может постичь его в относительной полноте.
Русская поэзия XIX века представлена тремя разными ее пониманиями, давшими три образа поэта: поэт-трибун, гражданин, служащий идее справедливости и гуманности; поэт — певец красоты, рожденный для «звуков сладких и молитв», и поэт-пророк. Великому Пушкину были ведомы все три ипостаси, но и у него они уживались не без противоречий. В 60-е годы происходит резкое размежевание поэтов, приводящее к противостоянию и непримиримому взаимному отрицанию, условно говоря, «гражданской» поэзии и «чистой» лирики. Некрасов и Фет выразили и олицетворили две враждующие тенденции поэзии, характерные для эпохи крайностей и противоречий, порожденных невиданным до сих пор в истории человечества глобальным разрушением старых форм жизни.
Но независимо от позиции всем крупным поэтам, да и вообще писателям XIX века была свойственна одна общая примечательная черта: ясное понимание цели искусства, сознание своей высокой миссии и ощущение себя «служителем». Каждый из них именно служил: Богу («Пророк» Пушкина), народу, красоте. Чтобы в полной мере оценить эту особенность художников XIX века, нужно вспомнить их коллег из ХХ века, многие из которых намеренно, подчеркнуто отказывались и писать, и говорить о предназначении искусства и которым просто некому было «служить».
1. Период социального реализма (1845—1880)
153
Фет так же, как и Некрасов, с не меньшей силой верил в высокое назначение своей поэзии. Его взгляд на искусство проистекал не из ошибки, не из субъективного каприза, не из отсталости от времени, а из ясного и отчетливого видения реальной, вечной ценности, необходимой для человеческого существования, служению которой он подчинял свой талант, что и давало ему энергию веры и «божественную власть». И в этом Фет был равен и своему антагонисту Некрасову, и не принимавшему его поэзию позднему Толстому, с его яростным антиэстетизмом.
Гражданская, «чистая» и пророческая поэзия, хочется сказать, имеют равное право на существование, но это вряд ли будет верно. Речь здесь не может идти о праве, как бессмысленно утверждать, что солнце, земля, воздух имеют право, они просто есть. Вот так же есть разная поэзия. Это факт, не подлежащий сомнению.
Когда Фет отстаивает законность своего искусства, правда на его стороне, но когда он начинает утверждать, что только оно настоящее, истина его покидает. Впрочем, такая «узость» понимания
исвойственна многим художникам, если не всем.
Внашем обществе длительное время признавалось подлинным только то искусство, что способствовало прогрессу, а все остальное или подтягивалось к нему, или отвергалось.
Фет был твердо убежден, что мир в своей сути неизменен, что в нем идет непрерывная, беспощадная борьба за жизнь и потому в нем суждено соловьям клевать бабочек, с чем надо примириться. В начале 60-х годов он познакомился с философией Шопенгауэра
инашел у него поддержку своим взглядам на жизнь. Фету оказались близки воинствующий антиисторизм и убежденный атеизм немецкого философа, и он предпринял громадный труд, переведя на русский язык главное произведение Шопенгауэра «Мир как воля и представление».
Фет, как и его любимый мыслитель, отверг две самые популярные веры своего времени: традиционную христианскую в бессмертие души и веру в прогресс, захватившую в 60-е годы большую часть русского общества. Сохранилось множество свидетельств безверия Фета. Приведем одно, чрезвычайно характерное для Фета с его неизменной слабостью к парадоксам. М. Соловьев, брат философа В. Соловьева, сделал такую приписку к письму Фета: «Во время спора с М.И. Хитровым и Говорухой-Отроком и защиты ими христианства Фет вскочил, стал перед иконою и, крестясь, произнес с чувством горячей благодарности: “Господи Иисусе Христе, Мать пресвятая Богородица, благодарю вас, что я не христианин”»124.
124 Цит. по: Фет А.А. Указ. изд. — Т. 2. — С. 449.
1. Период социального реализма (1845—1880)
154
Что же поддерживало его? — Красота. Что давало ему силу жить? — Красота. Во что он верил? — В красоту. У Фета было свое мировоззрение, своя логика. Если мы не хотим барахтаться в пустоте слов, мы должны понять тот смысл, который он придавал слову «красота». Красота, как и другие фундаментальные понятия духа, в XIX веке теряет свою однозначность и открывает сложный, противоречивый характер. Как и свобода, истина, добро, она становится полем идейных сражений.
Фет видел в ней главную цель искусства, Л. Толстой считал, что для того чтобы понять, что такое искусство, надо отказаться от понятия красоты. Достоевский в «Братьях Карамазовых» устами Дмитрия утверждает: «Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут».
По Фету, красота существует объективно, ее надо только увидеть. «...Красота разлита по всему мирозданию...»125, «...мир во всех своих частях равно прекрасен...»126. И это — первое дело художника. «Ты видишь ли или чуешь в мире то, что видели или чуяли в нем Фидий, Шекспир, Бетховен? “Нет”. Ступай! Ты не Фидий, не Шекспир, не Бетховен, но благодари Бога и за то, если тебе дано хоть воспринимать красоту, которую они за тебя подслушали и подсмотрели в природе»127.
Для Фета главное качество поэта и художника вообще — зоркость, то есть способность видеть то, что недоступно другим. Красота есть объективная сущность, независимая от художника, он ее только находит, а не придумывает. «Дайте нам прежде всего в поэте его зоркость в отношении к красоте, а остальное на заднем плане»128.
Чтобы фетовское требование зоркости не показалось читателю чем-то банальным и само собой разумеющимся, и потому не требующим нашего внимания, отметим, кажется, полное его отсутствие у поэтов-модернистов, начиная с символистов. Никакого интереса к способности видеть не проявляли и такие популярные поэты ХХ века, как Мандельштам, Цветаева, Ахматова, Пастернак. Для них характерен поиск новой формы, они создавали новую поэзию, новый поэтический язык.
Фет, как и все поэты его времени, никогда не занимался формальными исканиями, но при этом обогатил русскую поэзию и
125Фет А.А. О стихотворениях Тютчева. Указ. изд. — Т. 2. — С. 146.
126Там же. — С. 147.
127Там же.
128Там же. — С. 148.
1. Период социального реализма (1845—1880)
155
создал немало неизвестных до него ярких и «дерзких» сравнений
иметафор и был непревзойденным мастером «мелодии» стиха.
Встатье о Тютчеве, обожаемом своем поэте, Фет писал: «До какой бы степени ни поразили вас сразу сильный, неожиданный эпитет или бойкая метафора нашего поэта, не верьте первому впечатлению и знайте наперед, что это яркие краски живых цветов...»129 По мнению Фета, истинный поэт не придумывает эпитеты и метафоры, а находит их и заимствует у «живых цветов». О первенстве и превосходстве красоты реального мира над красотой в искусстве он говорил и в своих стихах:
Кому венец: богине ль красоты Иль в зеркале ее изображенью? Поэт смущен, когда дивишься ты Богатому его воображенью.
Не я, мой друг, а божий мир богат, В пылинке он лелеет жизнь и множит, И что один твой выражает взгляд, Того поэт пересказать не может.
В широком смысле слова Фет был реалистом, хотя, конечно, не без черт романтика (вспомним о его любви к мечтам и снам). Для него, как и для его современников — Гончарова, Тургенева, Л. Толстого, Достоевского, был важен вопрос о реальности, о сущем, который не сводится только к проблеме того, что есть само по себе, но имплицитно в нем присутствует мысль о высшем благе и возможности его достижения.
Тургенев, Гончаров, Герцен, Островский, Салтыков-Щедрин, если несколько огрубить их индивидуальные позиции, считали, что общее благо достигается через прогресс общественных и государственных форм жизни. Для них реальностью была историческая действительность. Для позднего Л. Толстого единственное подлинное благо — нравственное совершенство, потому он отрекался от своего же искусства и красоты. Он был убежден, что добро и красота враждебны друг к другу: чем человек более восприимчив к красоте, тем менее он способен к этической оценке и различению добра и зла.
Фет же, следуя Гете, полагал, что прекрасное выше добра, поскольку заключает (а не исключает) его в себе. Те исследователи, которые в согласии с традицией «бранить» Фета писали о его равнодушии к этике, не хотели принять во внимание его понимание
129 Там же. — С. 156.
1. Период социального реализма (1845—1880)
156
прекрасного, служа которому, поэт служит и добру. Фет видел высшее благо в красоте, потому что в ней — и добро, и истина.
В нашем литературоведении сложилась прочная традиция обвинять поэта в целом ряде грехов. Он был якобы пессимистом, человеком, не любящим жизнь, равнодушным к добру и злу, сторонником искусства, не имеющего никакого отношения к жизни, и, наконец, апологетом бессмысленной поэзии. «Критерии добра и зла необходимы в жизни, но чужды искусству»130 — приписывая эту мысль Фету, ученый ссылается на стихотворение, смысл которого не просто иной, а прямо обратный, что очевидно из строк, обращенных к художнику:
Идаже в час отдохновенья, Подъемля потное чело, Не бойся горького сравненья
Иразличай добро и зло.
Как о «давно дошедшем до безразличия добра и зла пессимисте»
писал о Фете и другой известный литературовед — Д.Д. Благой. С порочной логикой такого рода отношений Фет сталкивался в жизни. Она состоит в прямолинейной оценке нравственности человека в зависимости от его политических убеждений.
Об этой укоренившейся в русском общественном сознании умственной привычке, по своей сути глубоко безнравственной и дожившей, о чем свидетельствуют оценки Бухштаба и Благого, до наших дней, справедливо писал Фет в письме к Тургеневу. «Мы, начиная с самого Тютчева, считаем наших противников заблуждающимися, они нас ругают подлецами. — Таков дух самого лагеря»131. Таков был дух русского передового общества.
По мнению Б.Я. Бухштаба, одного из самых авторитетных исследователей Фета, жизнь поэта была «плоской» и ее «он воспринимал как тоскливую и скучную, но считал, что такова жизнь вообще»132. Конечно, у Фета есть немало высказываний, дающих основания для того, чтобы объявить его пессимистом, но есть и такие, что говорят о его любви к жизни: «...мне все дорого в жизни. Экая славная — с комарами, кукушками, грибами, цветами! Прелесть! »133.
130Бухштаб Б.Я. А.А. Фет. Очерк жизни и творчества. — Л., 1974. —
С.62.
131Фет А.А. Указ. изд. — Т. 2. — С. 212.
132Бухштаб В.Я. А.А. Фет. Очерк жизни и творчества. — Л.: Наука, 1974. — С. 62.
133Фет А.А. Указ. изд. — Т. 2. — С. 222.
1. Период социального реализма (1845—1880)
157
Он не принимал отрицания жизни сознательно, убежденно. Его довод представляется бесспорным: «Но чтобы человек мог любить хоть что-нибудь в мире, не только жену, детей, а ну хоть старую рукопись или кофе, и в то же время говорить об отрицании жизни, — этого я не понимаю, потому что это прямое противоречие с исключением одним другого»134.
Трудно опровергнуть довод: если человек «хоть что-нибудь» любит в мире, он принимает, признает жизнь; а Фет, несомненно, любил многое, и с особенной силой красоту. Этой любовью проникнуто все его творчество, и этой силой оно рождено. Упрекать Фета в равнодушии к добру и злу, исходя из его понимания красоты как цели искусства, некорректно.
В 1891 году Фет написал замечательное письмо жене Л.Н. Толстого, в котором, на наш взгляд, высказал свое затаенное представление о поэзии. В это время Толстой отдавал все силы религиозным проблемам и проповеди учения, которое считал истинным христианством. Фет в письме говорит о своей близости Толстому — религиозному мыслителю и различии с ним. «Я писал Страхову, что никто так ясно не понимает стремлений Льва Николаевича, как я. Это нисколько не хвастовство: ибо я ощущаю себя с ним единым двуглавым орлом, у которого на сердце эмблема борьбы со злом в виде Георгия с драконом, с тою разницей, что головы, смотрящие врозь, противоположно понимают служение этой идее...»135
Итак, отметим, что Фет пишет о своем служении идее борьбы со злом, что кажется совершенно несоответствующим его прочной и общепринятой репутации и все же состоит в полном согласии с его глубокими убеждениями. Он солидарен с Толстым, но при этом уверен, что наставления не только бесполезны, но даже вредны. «История человечества представляет целый ряд примеров, что наставления приводили людей только к безобразным безумствам и плачевному изуверству...»136
Таким образом, очевидно, что Фет осуждает и не принимает нравоучительное искусство вовсе не из равнодушия к добру, а скорее из любви к нему. Нравственная цель не достигается проповедью, поэтому из этических соображений Фет отказывается от нее. Зато настоящее искусство «благодетельно» действует на людей. Прав был Фет в своем понимании искусства или нет, другой вопрос, но обвинять его как поэта, а тем более как человека в склонности к эгоистическому наслаждению красотой глубоко неверно.
134Там же. — С. 279.
135Там же. — Т. 2. — С. 313.
136Там же. С. 338.
1. Период социального реализма (1845—1880)
158
Несомненно, к недоразумению следует отнести и переходящее из одной работы в другую положение о требовании Фетом «бессмысленности» поэзии. Б.Я. Бухштаб для его подтверждения приводит цитату поэта: «Художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует»137. Но на самом деле такой цитаты у Фета просто нет. У него сказано так: «Философия целый век бьется, напрасно отыскивая смысл в жизни, но его — тю-тю; а поэзия есть воспроизведение жизни, и потому художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует»138.
Исследователь лишил предложение Фета противопоставительного союза «а» и объясняющего, аргументирующего «потому», чем исказил самым решительным образом мысль поэта и просто сделал ее бессодержательной.
Фет противопоставляет поэзию философии, потому что та не-
достаточна, она «бьется», а смысл жизни отыскать не может, а поэзия «воспроизводит» жизнь и в этом ее преимущество и превос-
ходство над философией. Если же поэзия начинает выражать пусть даже самые глубокие мысли, выработанные философией, то изменяет своей подлинной сути и не достигает самобытной, только ей доступной цели. Потому для Фета произведение, имеющее смысл (найденный философией ли, религией, наукой, публицистикой), «не существует». Речь идет не о смысле вообще, что было бы нелепостью, абсурдом, а о смысле, заимствованном художником, взятом напрокат из иных областей духа. Так, Тютчев, по определению Фета, — поэт мысли, но «содержание принесет, добудет своей зоркостью он, а не получит в грубой мысли»139.
В русской литературе было две влиятельные концепции, не признающие самостоятельной ценности искусства: революционных демократов и позднего Л. Толстого. Чернышевский, Добролюбов, Писарев откровенно сводили роль искусства к популяризации передовых идей, которые в их глазах были вершиной человеческой мудрости. Л. Толстой после кризиса конца 70-х годов считал таковой христианскую этику.
И те, и другой были убеждены, что они обладают всей полнотой истины, знают смысл жизни, и искусству остается выражать его. Фет же был уверен, что ни для науки, ни для религии, ни для философии суть жизни непостижима, и назначение искусства не может и не должно состоять в выражении их истин. У него своя со-
137Бухштаб Б.Я. Указ. изд. — С. 61.
138Фет А.А. Письмо Я.П. Полонскому от 23 января 1888 г. // Указ. изд. —
Т.2. — С. 338.
139Фет А.А. Указ. изд. — Т. 2. — С. 148.
1. Период социального реализма (1845—1880)
159
вершенно особая миссия, и потому оно не может быть выразителем, отражателем, проводником, популяризатором «чужих» истин, в том числе и философских.
Позиция Фета в XIX веке казалась чуть ли ни маргинальной, не принималась всерьез, но оказалась животворной и в ХХ веке нашла стойких приверженцев в лице двух крупнейших русских писателей современности: Бунина и Набокова. «Писать! Вот о крышах, о калошах, о спинах надо писать, а вовсе не затем, чтобы “бороться с произволом и насилием, защищать угнетенных и обездоленных, давать яркие типы, рисовать широкие картины общественности, современности, ее настроений и течений!”» Нетрудно в рассуждении Арсеньева, автобиографического героя романа Бунина, увидеть сходство со взглядами Фета.
Таким же непримиримым защитником самоценности искусства был и Набоков. И у него, как и у Бунина, мы находим ряд общих с Фетом характерных мировоззренческих черт: сознание непознаваемости мира, таинственности, загадочности жизни; ожесточенное, воинствующее неприятие всякого морализирования в искусстве; все трое были убежденными атеистами; не верили в исторический прогресс, да и в существование самой истории; всячески отстранялись от общественной борьбы; главное требование к искусству — оно должно давать особое, эстетическое наслаждение. Примечательно также сходство писателей в литературных вкусах: благоговение перед Пушкиным, восхищение Толстым и единодушное сожаление о проповедническом, морализаторском пафосе его творчества после кризиса. Отрицая, можно сказать, возмущаясь, морализированием в искусстве, Набоков в то же время заявлял: «У меня и в мыслях не было отрицать моральный эффект искусства, изначально заключенный в любом подлинном его произведении...» Автор «Лолиты» отрицает только «сознательное морализирование», убивающее в его «представлении любое произведение искусства, как бы мастерски оно ни было выполнено»140.
Как развитие известных мыслей Фета, помогающее лучше их понять, воспринимается суждение Набокова об идеях: «Все общие идеи, так легко добываемые и перепродаваемые, есть лишь потертые паспорта, позволяющие их обладателям совершать быстрые переходы от одного края незнания к другому»141.
Несомненно, в своей борьбе с «литературой идей» Набоков нередко переходит границу правоты, что приводит его к неизбежным
140Цит. по: Анастасьев Н. Владимир Набоков. Одинокий король. — М., 2002. — С. 145.
141Предисловие к переводу «Евгения Онегина».
1. Период социального реализма (1845—1880)
160
противоречиям. Последовательное понимание литературы как феномена только языка просто невозможно, и сам Набоков в своих суждениях о литературе вынужден говорить об идеях. Борьба за самоценность искусства, за незаменимость его роли в жизни человека нередко из защиты превращается у Набокова в агрессию и теряет свою правомерность. Но в целом, при всех, видимо, неизбежных противоречиях продолжателей дела Фета, его идеи и взгляды на искусство, как показала история, не только сохранили свою актуальность, но и повысили ее.
До сих пор мы, хотя не исключительно, но в основном, говорили о том назначении поэзии, общепринятом во времена Фета, от которого он упорно отбивался. Но никак не уйти от вопроса: во имя чего? Отвергая поэзию, несущую известные идеи, что он предлагает взамен?
«Великий поэт наш недаром говорит:
“Служенье муз не терпит суеты: Прекрасное должно быть величаво; Но юность нам советует лукаво,
Ишумные нас радуют мечты...”
Вэтих четырех стихах весь идеал и вся история борьбы искусства с будничной жизнью»142.
Вэтом фрагменте Фета мы находим верные слова для определения главного пафоса, ведущей идеи его поэзии, состоящей в борьбе «с будничной жизнью», то есть с тем, что для многих — единственно достоверная и несомненная реальность. И вот Фет борется не за улучшение повседневной жизни, а с нею. Она для него — «тлен унылый и бездушный», «сумрак непроглядный», торжища житейские — бесцветны и душны.
Только красота спасает человека от унылого, бездушного мрака «вседневного удела», пошлость которого так убедительно рисовали Гоголь и Чехов. Они помогают нам понять фетовское неприятие повседневности, над которой возвышает человека поэзия.
Политика, наука, религия, нравственность, государство — все только средство для человека, то есть нечто служебное, существующее ради чего-то другого, высшего. А искусство, по Фету, — не средство, а «цвет и вершина жизни». Оно не делает человека лучше, сообщая ему нравственные истины, оно не приносит ему полезные сведения, помогающие ему в жизненной борьбе, оно дарит ему радость, наслаждение, но особые, бескорыстные. Это то, что он не может получить ни от науки, ни от религии, ни из любой другой
142 Фет А.А. Указ. изд. — Т. 2. — С. 164.