История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

221

«чтобы все то, что необъяснимо, было таково не потому, что требования... ума неправильны (они правильны, и вне их я ничего понять не могу), но потому что» у разума есть пределы.

Опираясь на положение, что в религии необходимо отличать то, что недоступно, от того, что противоречит разуму, Толстой пришел к выводу, что в учении есть истина несомненно, «но несомненно

ито, что в ней есть ложь», и надо «найти истину и ложь, и отделить одно от другого».

Он, по существу, не принял обрядовую сторону вероучения. Но все же главной причиной его отпадения от церкви и основным предметом критики стало отношение христианских церквей друг к другу и к войне.

Толстой общался с людьми разных религиозных учений и среди католиков, протестантов, старообрядцев, молокан встречал много «людей нравственно высоких и истинно верующих». «Я желал, — пишет он, — быть братом этих людей. И что же? То учение, которое обещало мне соединить всех единою верою и любовью, это самое учение в лице своих лучших представителей сказало мне, что это все люди, находящиеся во лжи, что то, что дает им силу жизни, есть искушение дьявола и что мы одни в обладании единой возможной истины».

Толстой считал, «что утверждение о том, что ты во лжи, а я в истине, есть самое жестокое слово, которое может сказать один человек другому...». Таким образом, вероучение, должное объединять людей в любви, «разрушает то, что оно должно произвести».

По мнению Толстого, для человека, жившего в разных странах

изнающего «презрительное, самоуверенное, непоколебимое отрицание, с которым относится католик к православному и протестанту, православный к католику и протестанту и протестант к обоим», очевидна неправда всякой конфессии или секты, объявляющей только себя в истине, а всех других во лжи. Он считал неоспоримо истинным и совершенно неопровержимым то, «что если два утверждения друг друга отрицают, то ни в том, ни в другом нет той единой истины, какою должна быть вера».

Иуж никак не мог Толстой, убежденный противник насилия, принять одобрение христианскими церквями войны, которое невозможно совместить с Христовой проповедью братской любви между людьми. Таковы основные разногласия великого писателя с традиционной христианской религией, заставившие его отказаться от церковной веры.

Как уже было сказано нами в начале раздела, две противоборствующие силы — официальная власть и революционеры — при-

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

222

знали «Исповедь» вредной книгой. В наше время для очень многих, особенно в близких к церкви кругах, она остается таковой, хотя за сто с лишним лет, прошедших со дня появления этой работы Толстого, многое в мире изменилось. И давно уже в цивилизованном обществе перестали оценивать произведения литературы, философии и науки как вредные. Кажется, всем стало ясно, что не бывает вредных книг, а есть плохие и хорошие, талантливые и бездарные. Истине не страшна никакая критика. Ницше признан одним из самых радикальных критиков христианства. Но все крупные теологи ХХ века изучают его, а не проклинают, и благодарны философу за его мысли, возражая и споря с которыми, они углубляют понимание Христа и его учения.

Известный русский богослов, последний обер-прокурор Синода, А. Карташев, высказал немало критических слов о религиозных взглядах Толстого, но и отдал ему должное: «Но хорошо ли, худо Толстой проповедует Христово учение — его служение в этом направлении громадно. В наш век эмансипации от положительных религий он является проповедником новой и свободной отданности Евангелию Иисуса. По смелому почину Толстого слова “Бог” и “Христос” перестали быть запретными для русского интеллигента, а отчасти и

в целом мире»33.

«Смерть Ивана Ильича» (1886). Первым художественным произведением после кризиса Толстого стала его повесть «Смерть Ивана Ильича», в которой речь идет о понимании и оценке героем соб-

ственной жизни, что роднит ее с произведениями Чехова; но в отличие от них в «Смерти Ивана Ильича» присутствует объяснение

причины «ужасной» жизни героя. Действительность в повести — феномен исторический: мировоззрение героя есть порождение и характерная примета нового времени. Объясняющий, исторический пафос, как и в «Анне Карениной», достигает в повести наивысшего накала: автором отыскивается одна господствующая черта, определяющая всю жизнь современного человека.

В дальнейшем развитие литературы будет состоять в отказе от претензии объяснять человеческую жизнь, открывать в ней причины и следствия и даже универсальные законы. И тенденция несогласия с важнейшим принципом реализма XIX века будет усиливаться от Чехова к Бунину и затем к Набокову, которого можно назвать воинствующим антиреалистом, убежденным, что никаких эпох вообще не существует.

33Карташев А. Толстой, как богослов // Из истории русской литературы

ижурналистики. Ежегодник. — М., 2009. — С. 288.

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

224

Духовное свойственно людям, принимающим жизнь со всеми ее реалиями, а бездуховность живет в мире иллюзии и лжи. Только перед тем, кто смотрит на жизнь с ее неотвратимым концом реально, открывается возможность живой, подлинной жизни; для того, кто отвращает свой взор от смерти, жизнь становится подобной смерти. Такова была жизнь Ивана Ильича. Толстой изобразил ее и, в согласии с принципами реализма, ответил на вопрос «почему?». Почему она была такая, «самая простая и обыкновенная и самая ужасная»? В соединении двух определений, взятых в предельной степени — «самая», — совершенно новая художественная мысль писателя, открывающая абсолютно неизвестное ранее явление в духовной жизни человечества.

Искусство до Толстого не знало такого трагизма: ничего из того, что делало жизнь человека трагичной в литературе прошедших веков, Иван Ильич не испытывал. На его долю благополучного и преуспевающего чиновника не выпало ни лишений, ни унижений, ни крушения надежд, ни потери близких и любимых. Из его жизни, казалось, устранено все, что могло бы оправдать жестокий пафос произведения.

Не было у Ивана Ильича и пороков, которые бы примирили читателя с его «ужасной» судьбой. Не был он ни стяжателем, ни холодным, расчетливым карьеристом. Он был «человеком способным, весело-добродушным и общительным»; он — «умный, живой и приличный человек». И все же жизнь его оказалась самой ужасной. Она поражает читателя своей пустотой, будучи лишенной всего того, что делало существование героев прежних толстовских произведений значительным. В ней нет отношений между людьми. В повести показана жизненная пустыня, населенная тенями. Мы не найдем в ней природы, там не восходит и не заходит солнце, не растут деревья, не цветут цветы, там нет высокого, бесконечного неба. И столь удручающая картина — не плод фантазии автора, а мир, созданный длительными усилиями героя. Он сам систематически и неуклонно омертвляет свое существование, вытравливая из него поэзию и смысл.

Причина погубленной жизни всецело лежит внутри героя, в его понимании блага, к которому он стремился. Как и у Анны Карениной, беда Ивана Ильича не в том, что общество в силу своего неразумного устройства не позволило ему достичь законного человеческого счастья, а в том, что он ошибочно понимал благо. Он жил, как и все люди, «только для того, чтобы ему было хорошо, для своего блага», и вся мощь энергии человеческого желания счастья обратилась у Ивана Ильича в силу с обратным вектором. Он шел

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

225

назад, думая, что движется вперед. Его духовная слепота покоилась на убеждении, что его цель — легкая и приятная жизнь — абсолютно истинна, поскольку все люди так живут и, более того, этот идеал одобрен современной мудростью.

Вжертву благополучию Иван Ильич приносит свою личность

иподлинные человеческие отношения с окружающими: на службе он мог «исключить жизненное», «откинуть человеческое», «не допускать с людьми никаких отношений, помимо служебных»; в семье, избегая неприятностей, он выгораживал «свой независимый мир»

иуходил в него.

Водном из самых светлых и жизнеутверждающих произведений не только русской, но и мировой литературы, в «Войне и мире», герои находят счастье в обретении живых и многообразных человеческих связей. И чем шире мир, с которым они ощущают свое единство, тем светлее, радостней и полнее их существование. Абсолютная, высшая, доступная ему радость выпадает на долю человека тогда, когда он сознает свою причастность к бесконечности, стремление к которой заложено в самой человеческой природе. Мир же Ивана Ильича — сужающийся.

Идеал легкой, приятной жизни неверен и в принципе неосуществим, поскольку противоречит сути жизни человека; неизбежные страдания и смерть обрекают его на крах. Именно поэтому прозрение Ивана Ильича начинается с болезни. Болезнь — это «что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда в жизни не было с Иваном Ильичем», она стала той непреложной реальностью, которая заставила героя сначала усомниться в своей вере, затем разочароваться в ней.

Толстовское определение болезни, соединяющее положительное («новое», «значительное») с отрицательным («страшное»), открывает двойственность оценки жизни героя, начавшейся с болезни. Сколь она ни мучительна, но все же это жизнь, а не ее подобие, как было до болезни. Поэтому резко меняется характер повествования, в жизни героя появляются события, в ней начинают происходить перемены, что равнозначно появлению в ней смысла.

До болезни существование Ивана Ильича, монотонное, однообразное, бессодержательное, было подобно смерти. Констатирующая интонация первых глав порой напоминает рассказы Чехова о бессмысленной жизни его героев: «Вставал он в девять, пил кофе, читал газету, надевал вицмундир и ехал в суд». Болезнь и близкая смерть заставляют героя Толстого переосмыслить жизнь, для чего ему приходится прежде всего осознать то, что есть в действительности.

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

227

влияния. Ее суть заключается в двух моментах: не думать о смерти, вызывающей ужас, который в обычной ситуации порождает действие, невозможно, и сделать что-нибудь, изменить ситуацию, или выйти, уйти от нее нельзя.

Как ни ужасны были страдания Ивана Ильича с начала болезни, хуже которых, казалось, ничего быть не может, все же они постоянно усиливались. Повествование открывает все новые источники страданий героя, в чем и состоит движение, развитие смысла в этой части композиции повести.

Следуя завету Толстого о необходимости для понимания произведения постичь сцепление мыслей автора, мы должны, хотя бы бегло, сказать о тех открытиях героя, которые усиливали его мучения. «Главное мучение Ивана Ильича была ложь, — та, всеми почемуто признанная ложь, что он только болен, а не умирает...» «Эта ложь вокруг него и в нем самом более всего отравляла последние дни жизни Ивана Ильича».

Физические страдания героя усиливались невыразимым ужасом перед смертью, ложью окружающих и порожденным ею страшным одиночеством «среди многолюдного города и своих многочисленных знакомых и семьи, <...> полнее которого не могло быть нигде: ни на дне моря, ни в земле...». Но и здесь еще мучения Ивана Ильича не достигают высшей точки, и ряд негативных его открытий еще не завершен. В духовном прозрении, приносящем боль, герою нужен был еще один шаг, не менее трудный, чем признание реальности смерти.

Боль и отчаяние Ивана Ильича были так велики, что он не смог больше сдерживаться и заплакал. «Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости бога, об отсутствии бога.

“Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?”

Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа».

Для человека невыносима мысль о бессмысленности страдания, он стремится найти смысл. Понять его — значит постичь высший смысл жизни, который уже ничто не сможет поколебать. Никогда не задумываясь, в глубине души Иван Ильич, однако, был твердо убежден, что живет нравственно, то есть в согласии со всеобщим, универсальным законом добра и справедливости, и что его приятная, легкая жизнь вполне заслуженна. Поэтому так естественно его недоумение и вопрос «за что?».

Он обращается к прошлому и начинает вспоминать не всю жизнь, а только «лучшие моменты своей приятной жизни», чтобы

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

228

убедиться в ее правильности. Здесь совершается решающее событие, можно было бы сказать — открытие, если бы каждое из предшествующих не имело бы тот же статус и ранг: все они предельно значительны. «Лучшие минуты» не выдержали проверки на истинность и не устояли перед лицом смерти, и «все казавшиеся тогда радости теперь на глазах его таяли и превращались во что-то ничтожное и часто гадкое».

Смерть в глазах Толстого — великий ревизор жизни, самый строгий и потому единственно истинный критерий ее правильности. Среди сомнений, иллюзий, колебаний, постоянных перемен, обманов, лжи, недоговоренностей, двусмысленностей, с которыми человек сталкивается в жизни, смерть обладает абсолютно неизбежной достоверностью, несомненной реальностью. И потому только помня о ней, принимая ее в расчет, человек может жить реальной, подлинной, а не фантастической, призрачной, выдуманной жизнью.

Смерть, в силу своей абсолютности, служит мерой реальности жизни: то, что выстоит перед ее испытанием, обретает для человека уже неколебимое значение и смысл. Польза обществу, слава, успех, богатство, «баунти-райское наслаждение» — все эти цели, при их несомненном различии, могут обмануть человека. Это одна из тем русского реализма. О ней писали Тургенев, Толстой и особенно Чехов. Толстой, завершая усилия русских реалистов в поисках смысла, в «Смерти Ивана Ильича» выявляет роль смерти в качестве критерия и проверки жизненных целей.

Когда Иван Ильич вдруг, совершенно неожиданно для себя открыл, что вся его жизнь, за исключением детства, — «не то»: безрадостная, гадкая, унылая, пустая, он помимо своей воли впервые подумал, что, может быть, он «жил не так, как должно». Каждая мысль, к которой приходил Иван Ильич, была из разряда «не может быть, но есть», и он ее принимал после отчаянного сопротивления, так что от момента появления такой мысли до признания ее истинности проходили дни и даже недели.

Мысль о том, что его жизнь была «не то», вдруг пришла ему в голову и тут же вызвала реакцию неприятия: «“но как же не так, когда я делал все как следует?” — говорил он себе и тотчас же отгонял от себя это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное».

И опять перед ним возникает вопрос: «зачем, за что весь этот ужас?», и опять он «отгонял эту странную мысль», что, может быть, «он жил не так». Две последние главы начинаются одинаково: «Прошло еще две недели», «Так прошло две недели». Эти четыре недели Иван Ильич был занят борьбой с мыслью о неправильности его

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

229

жизни, «он одиноко страдал все те же неразрешающиеся страдания и одиноко думал все ту же неразрешающуюся думу».

На разные лады Иван Ильич повторяет, защищаясь от страшной для него мысли, одно и то же: «...если бы сказать, что я жил не так, как надо. Но этого-то уже невозможно признать...» «“Этого-то допустить уже невозможно”, — говорил он себе...». В этой борьбе, как и прежде, когда он отгонял от себя мысль о своей смерти, он терпит поражение и вынужден все-таки признать, что жизнь его была «не то», жил он не так, как должно, не так, как надо, неправильно.

Эта страшная для Ивана Ильича мысль открылась ему ночью,

аутром «каждое движение», «каждое слово» жены, дочери, лакея, доктора подтверждало ее истинность. «Он в них видел себя, все то, чем он жил, и ясно видел, что все это было не то, все это был ужасный огромный обман, закрывающий и жизнь и смерть». То, что скрывает от человека смерть, неизбежно скрывает и жизнь, поскольку одно неотрывно от другого.

Нередко и даже чаще всего студенты на вопрос: почему Иван Ильич перестал бояться смерти? — отвечают: потому, что понял, что его жизнь была плохой. Этот ответ вызывает удивление не тем, что он неверен, а тем, что он неверен максимально, абсолютно. Из всех возможных неверных ответов он самый неверный, поскольку выражает мысль, прямо противоположную толстовской.

Признав все-таки свою жизнь неправильной и сознав, что он сам «погубил все», что ему «было дано», Иван Ильич достиг пика страдания. Сознание погубленной жизни «увеличило, удесятерило его физические страдания». Мысль о том, что его жизнь была «не то», не оставляет Ивана Ильича, он снова и снова приходит к ней,

аона еще усугубляет его нравственные страдания тем, что вызывает ненависть к ближним. Этот феномен следует осмыслить. Почему герой, понимающий, что он сам виноват, сам, своими руками загубил свою жизнь, ненавидит за это окружающих? Видимо, потому, что в глубине души бессознательно чувствует связь с ними и считает, вопреки всякой логике, что они обязаны помочь ему, разделить с ним его страдания, а за то, что они не делают этого, он ненавидит их.

Повесть Толстого отличается исключительно высокой концентрацией событий и, соответственно, мыслей, и думаю, что в этом отношении она не имеет равных в мировой литературе. Поэтому счет времени идет в ней на месяцы, недели, дни и даже часы и минуты.

Последняя глава, в которой всего две страницы, начинается так: «С этой минуты начался тот три дня не перестававший крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слушать его». «С этой минуты», когда Иван Ильич окончательно понял и признал, что он жил не так, и возненавидел близких, ему

2. Период философско-религиозного реализма (1866—1880)

230

оставалось только кричать от ужаса и боли, узнавать больше нечего было. Но в самые страшные часы жизни Ивана Ильича происходит событие — совсем иного рода, чем те, что составляют сюжетную линию, приведшую его к «этой минуте».

Раньше он только прозревал, узнавая то, что есть на самом деле. Конечно, это были очень значительные события, но все же они не могут быть признаны событиями в полном смысле слова, так как жизнь — не только познание, но главным образом деяние, действия, поступки. События — открытия, прозрения — получают свое значение, если приводят к поступкам. Иван Ильич совершает поступок, что становится самым главным событием повести, произошедшим не только в сознании героя, но и в мире, и потому в нем проявилось совместное бытие людей, которое отражено в первую очередь в слове «со-бытия».

«Это было в конце третьего дня, за час до его смерти». Сын Ивана Ильича «тихонько прокрался к отцу и подошел к его постели. Умирающий все кричал отчаянно и кидал руками. Рука его попала на голову гимназистика. Гимназистик схватил ее, прижал к губам и заплакал». В это самое время Ивану Ильичу опять пришла мысль, что его жизнь была «не то» — очередное повторение, нисколько не продвигающее сюжет и смысл повести. Но тут же происходит нечто абсолютно новое, у героя возникает мысль: а «что же “то”?».

Вот здесь наконец-то и совершается главное событие повести, ради которого она и была написана, событие особое, наивысшего ранга, самое важное в жизни каждого человека, с точки зрения Толстого. Его можно назвать «идеей», «эйдосом» всех событий вообще в жизни и в литературе или, лучше, «абсолютным событием». «Тут он почувствовал, что руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко его». Затем идет небольшой отрывок, где, вопреки представлению о хорошем стиле, несколько раз повторяется одно и то же слово «жалко». «Жалко их, надо сделать, чтобы им не больно было».

«Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что

исмерти не было. Вместо смерти был свет.

—Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!»

Итак, последние слова Ивана Ильича, сказанные им за миг до смерти, — «Какая радость!» Здесь надо разобраться, как же могло такое произойти, что герой, три дня кряду кричащий от боли, страха смерти и ненависти к ближним, вдруг избавился от всех мучений, физических и нравственных, и почувствовал радость? Не придумал ли Толстой такой фантастический конец, извратив человеческую природу ради предвзятой идеи, не солгал ли он, чтобы утешить нас?