История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие

1. Период социального реализма (1845—1880)

81

Напомним, что с конфликтом личного и общего столкнулся Дж. С. Милль, английский философ-позитивист, автор «Утилитарианизма», с его знаменитой формулой цели нравственного человека — достижения «наибольшей суммы общего счастья»46.

Возможно, что в «Отцах и детях» Тургенев пророчески предсказал идейную судьбу одного из духовных отцов Базарова. Как известно, Милль, задав себе вопрос: действительно ли всеобщее счастье сделает счастливым его самого? — искренне ответил: нет, не сделает.

Перечитаем признание Базарова в разговоре с Аркадием: «Да вот, например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная, белая, — вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать...

А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну а дальше?»

Подобные сомнения одолевали и Л. Толстого в начале 1880-х годов. Это «ну а дальше?» — прямо по-толстовски звучит, с его интонацией из «Исповеди»: «...или рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: “А мне что за дело? ”»47.

Очевидно, что на самый насущный и глубокий вопрос о смерти Базаров не знает ответа, как не знали его Милль и Л. Толстой начала 1880-х годов. Социальные воззрения, столь популярные в XIX веке, и не могли определить отношение человека к своему неизбежному концу. Так выясняется безосновность «социальности», которая сама нуждается в опоре на иные, метафизические принципы, которые бы привели в согласие личное и общее в жизни человека. Казалось бы, побежденный, индивидуализм Онегина и Печорина вновь возник: его в дверь, а он в окно.

Разгадку мироощущения Базарова мы в какой-то степени найдем, обратив внимание на его слова, предшествующие процитированным: «Когда я встречу человека, который не спасовал бы перед мною, <...> тогда я изменю свое мнение о самом себе».

Какая связь между высоким мнением о себе Базарова, смертью и ненавистью к крестьянину, который будет жить в хорошей избе? Дело в том, что самолюбие и гордость героя (и это не просто гордость разночинца) носят не только социальный характер, но и ме-

46Философский энциклопедический словарь. — М., 1983. — С. 371.

47Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 23. — С. 11.

1. Период социального реализма (1845—1880)

82

тафизический. Только высокая социальная значимость обеспечивала ему связь со всеобщим, спасавшим его от удела обыкновенных людей, обреченных на ничтожество, как его родители, которые «заняты и не беспокоятся о собственном ничтожестве, оно им не смердит...». Сказано резковато даже для равнодушного сына, не говоря уже о любящем.

Базаров находит спасение от «ничтожества» в ощущении своего превосходства. Негативное отношение к окружающему социальному миру, в котором нет ничего, что бы заслуживало не только благоговения и восхищения, но даже простого одобрения, и питает гордость «нигилиста». Все отрицать, ни перед чем не преклоняться — это и означает чувствовать свое превосходство и тем самым приобщаться к всеобщему. Конечно, приобщение через отрицание — вещь сомнительная.

Перед лицом вселенной чувствовать свое превосходство невозможно, поскольку отрицать ее нельзя. Базаров чувствует свое ничтожество, так как его жизненная установка не выходит за границы понятия превосходства, ничего другого он просто не знает, но превосходствовать над вселенной не может.

Тут и выясняется со всей очевидностью, что цель, придающая смысл жизни Базарова, — не благополучие крестьянина, а удовлетворение самолюбия. Так обнажается внутренняя логика трансформации благодетелей человечества в его палачей, сформулированная Достоевским. Справедливости ради заметим, что подобная гордость неизбежно присуща и консервативно-реакционным убеждениям, обожествляющим и возводящим в абсолют исторически сложившиеся государственные и общественные институты. У них та же гордость, что и у революционеров. Может быть, в этом и состоит секрет, объясняющий ту легкость, с какой революционеры вступают в ряды своих антиподов, но никогда, кажется, не становятся либералами, к примеру.

Самолюбие и гордость прежде всего выдают размышления Базарова о своем месте в универсуме, когда они менее всего уместны. «Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотное в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которое мне удается прожить, так ничтожна перед вечностью, где меня не было и не будет...»

Как только появляется у героя мысль о вечности, разваливается все его мировоззрение и почва уходит из-под ног. Вместо вечности он выбирает превосходство, которое целиком покоится на временном. Вечное и бесконечное несовместимы со стремлением властвовать в конечной ситуации над конечными существами.

1. Период социального реализма (1845—1880)

83

Базаров отчужден от универсума и противостоит ему, находясь в единственно ему доступных отношениях подчинения-превосход- ства со всем и всеми: близкими, искусством, природой, смертью.

Если Базаров чувствует себя ничтожным, то герои Л. Толстого и Достоевского переживают духовный подъем перед лицом всего, что говорит им о вечности. В Базарове, с одной стороны, в Пьере, Андрее, Алеше Карамазове, Зосиме — с другой, воплощены два полярных принципа мироощущения и ориентации человека в мире. Ограниченность «социальности», ее неспособность ответить на конечные вопросы человеческого бытия и потому стать полноценной жизненной философией открылись со всей очевидностью в сцене смерти Базарова. «Да, поди попробуй отрицать смерть. Она тебя отрицает, и баста!» В словах Базарова, с которыми трудно спорить, собственно, заключен приговор нигилизму. Отрицать смерть невозможно, а найти то, что преодолевает ее, герой Тургенева не способен, как и сам автор, видимо.

До самого конца Базаров остается верен социальному воззрению, даже в шаге от смерти продолжает смотреть на себя как на средство решения исторических задач, стоящих перед страной. «Я нужен России... Нет, видно не нужен». Даже в такой момент для него остается важной собственная социальная значимость. «А теперь вся задача гиганта — как бы умереть прилично, хотя никому до этого дела нет», — за мгновение до смерти все же присутствует мысль о других и их оценке, в полном соответствии с духом всего романа.

Тоска Базарова по вечности — только эпизод, хотя и очень значительный и симптоматичный, но он, по существу, угрожает целостности романа, поскольку ставит под сомнение принципы, лежащие в основании единства произведения.

Тургенев сам не решил проблемы смерти. Для него она была «глухонемой слепорожденной силой», то есть абсолютно равнодушной

кчеловеку, просто не замечающей его и ничего ему не говорящей.

УЛ. Толстого же, к примеру, она не немая и открывает человеку, может быть, самое главное в его жизни. Очевидно, однако, что Тургенев осознавал значение экзистенциальных проблем, которое возросло в позднем творчестве писателя, о чем свидетельствуют и «Живые мощи», и особенно «Новь», которая вместе с «Дымом» выделяется из общего ряда тургеневских романов в научной литературе о Тургеневе.

В изображении главного героя «Нови» появляются совершенно новые для автора приемы. Нежданов думает о смерти и выражает свои мысли в по-своему замечательном стихотворении, обретшем самостоятельную жизнь:

1. Период социального реализма (1845—1880)

84

Милый друг, когда я буду Умирать — вот мой приказ. Всех моих писаний груду Истреби ты в тот же час!

Приведя стихи героя, Тургенев замечает: «Он продекламировал вполголоса свое стихотворение — и сам удивился тому, что у него вышло из-под пера».

Анализ подсознательных глубинных чувств и мыслей самим героем, видимо, новая черта для писателя. Совершенно неожиданное открытие делает Нежданов относительно самого себя: «Этот скептицизм, это равнодушие, это легкомысленное безверие — как согласовалось все это с его принципами?»

«Скептицизм, равнодушие, безверие» — слова, которыми можно охарактеризовать мировоззрение Онегина или Печорина, светских щеголей, «лишних людей», но не революционера. Герой обнаруживает под маской общественного энтузиазма, по сути, пустоту. После длительного пути от разочарования и безверия «лишних людей» герой тургеневского романа приходит к исходной точке, к пункту, с которого начался путь в русском реалистическом романе. Нежданов «занимался одними политическими и социальными вопросами». Такая ограниченность и привела героя к жизненному краху — самоубийству. В действительности вера в «социальность» оказалась тем же безверием, только замаскированным.

Социальному реализму Гончарова, Тургенева, Герцена, Островского, Чернышевского принадлежит совершенно особая, можно сказать, исключительная роль в развитии русского общества и истории страны. Его философская основа была господствующей в менталитете русского общества XIX и ХХ веков. Она содержала несколько догм, сформулированных Белинским: зло в обществе, а не в человеке, цель жизни — наслаждение ее благами, следовательно, решение всех проблем — в преобразовании общества. Эти идеи стали определяющими в умонастроении миллионов, живших и действовавших под их влиянием. Их чисто интеллектуальная недостаточность очевидна. Поражает колоссальная диспропорция между исключительной значительностью идей и полным отсутствием обоснования.

Есть чеканная декларация идеологического характера, обладающая статусом непререкаемости, лежащая так глубоко в метафизическом основании эпохи, что идеологические и социальнополитические бои шли подчас над ней, никак не затрагивая ее отдельные положения. Никто, к примеру, по существу не осмелился

1. Период социального реализма (1845—1880)

85

поставить под сомнение тезис об изначальной и абсолютной нравственной чистоте человеческой природы. Один только Достоевский, хотя и непоследовательно, выступил против него.

«Социальность» получила статус, если так можно выразиться, «сверхистины», не ее проверяли на истинность, а по ней определяли, что истинно, а что ложно. Все, что не совпадало, противоречило, не соответствовало ей, объявлялось несомненной ложью и не обсуждалось.

Писатели, критики, литературные персонажи, вообще все люди делились на прогрессивных, передовых, новых и реакционных, отсталых, старых, консервативных или же на развитых и неразвитых.

Первые воплощали и несли истину и добро, вторые — зло и ложь. Совсем еще недавно, в советское время, слово прогрессивный

было определением всякого настоящего писателя. Это было своего рода клеймо — годен к употреблению. Все настоящие писатели — от Гомера до Горького — были прогрессивными и гуманистами.

Романы социального периода русского реализма исходили из идей, принятых большинством русских читателей в качестве абсолютных. Поэтому они легко поддавались общественной рационализации. Общество и писатели говорили на одном языке, что давало возможность адекватного перевода литературного произведения на язык публицистики.

Интерпретация в критике произведений Тургенева, Островского, Гончарова не только, как правило, удовлетворяла авторов, но порой даже раскрывала им то, чего они сами не замечали. «Может быть, Островскому и действительно не приходило в ум всей идеи насчет темного царства, но Добролюбов подсказал хорошо и попал на хорошую почву»48. Это свидетельство Достоевского особенно ценно, поскольку его уж никак не отнесешь к сторонникам критика.

По мнению Гончарова, «...художник часто сам увидит смысл — с помощью тонкого критического истолкователя, какими, например, были Белинский и Добролюбов»49. Автор «Обломова» сожалел, что не нашлось критика, который бы связал образы его трех романов в одно целое и увидел, «что именно говорит это целое»50. Его вполне устраивал критический анализ «Обломова» Добролюбовым: «Я не

48Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. — Л., 1972—1990. — Т. 29. — Кн. 1. — С. 36.

49Гончаров И.А. Указ. изд.: В 8 т. — М., 1955. — Т. 8. — С. 70.

50Там же. — С. 67.

1. Период социального реализма (1845—1880)

87

Кризис основ социального реализма в творчестве Тургенева («Призраки», «Довольно», «Дым»)

В середине 60-х годов Тургенев пережил кризис мировоззрения. Обычно такими, ставшими от частого употребления стертыми словами принято говорить в литературе о писателе, о тяжелом испытании в его судьбе. Под ними, собственно, понимается, что Тургенев в какой-то момент потерял смысл жизни, лишился стремлений, делавших жизнь возможной и желанной.

Человек чувствует себя несчастным чаще всего из-за несбывшихся надежд, болезни, крушения любви, потери близких и других частных причин. Но бывают особенно тяжелые внутренние состояния разочарования во всем, в жизни и универсуме в целом. Все, что делает жизнь ценной в глазах человека, вдруг разрушается без всяких видимых причин.

Тургенев был здоровым, богатым, знаменитым, казалось, имел все для счастья и все же был глубоко несчастным. Пушкин поведал о подобном состоянии в «Демоне» и «Пророке», когда весь мир стал для него мрачной пустыней. Благодаря «Исповеди» широко известен кризис Л. Толстого.

Кризис привел каждого из названных писателей к пересмотру ценностей, придававших смысл их жизни и творчеству, а его преодоление означало обретение более надежных духовных основ. В этом — личное и общественное значение в жизни художников кризисных ситуаций, способствующих их продвижению вверх, к достижению новых вершин в развитии своего духа. В кризисе, как нигде, полно и ясно раскрываются глубинные мотивы творчества, и потому он представляет особый интерес для исследования и понимания писателя. То, что находит художник, преодолевая кризис, представляет уникальный, бесценный опыт для общества.

Признание ценности жизни лежит в основе всех человеческих институтов и деятельности, которые имеют смысл только при условии, что жизнь — благо. Если жизнь — зло и лучше всего тому, кто не родился, как утверждали древние, то к чему государство, искусство, политика, хозяйство?

Вопрос о смысле жизни — самый глубинный и важный, всеопределяющий, и на него всегда давала ответ религия, наиболее древнее и почитаемое знание, и недаром считается, что оно не от человека, а от Бога.

«Призраки» и «Довольно» — произведения религиозного пафоса. Современная Тургеневу критика обращала внимание глав-

1. Период социального реализма (1845—1880)

89

лигиозные учения, значение и пафос которых состоит в том, чтобы научить человека жить в этом мире временного, для чего ему нужна живо ощущаемая связь с бесконечностью.

Иразве только Тургенев видел тщету человеческой жизни?

Л.Толстому и Достоевскому, убежденным оптимистам, она была недоступна? Нет, они были глубокими мыслителями, и их оптимизм основывался не на неведении, а на безусловной, абсолютной ценности. Они нашли нечто, что не зависит от временных условий человеческого существования, что неизменно наполняет душу любовью и благоговением.

Собственно поиском абсолютной ценности занят и Тургенев в «Довольно». Нет спасения в любви, но ведь есть служение человечеству, народу, искусству. «Но разве нет великих представлений, великих утешительных слов: “Народность, право, свобода, человечество, искусство”? »

Тургенев называет приведенные понятия «утешительными» и, следовательно, говорит об их значении в личной жизни человека. Здесь открывается, что служение высшим, сверхличным началам опирается на основу личной потребности человека, это служение нужно ему, в нем он может найти спасение.

Но автор «Довольно» не может больше верить в прогресс, реальность которого только и придает смысл служению народу и человечеству. Тургенев в это время склонен считать, что в действительности ничто не меняется в человеческой жизни. Шекспиру, если бы он вновь появился на свет, незачем было бы отказываться от своего трагического взгляда на человека. «Его проницательный взор не открыл бы ничего нового в человеческом быту...»

Однако в своих романах Тургенев до сих пор писал об общественно-политических взглядах русского общества, что опятьтаки имеет значение, если существует возможность совершенствования форм общественной и государственной жизни, улучшения положения народа.

Отказ от идеи прогресса неизбежно приводит к потере в глазах писателя значимости политики. Она в таком случае не заслуживает никакого внимания, и хроникеру общественного движения остается положить перо и сказать: «довольно».

Но еще остаются у художника красота и искусство. «Да, это сильные слова: они, пожалуй, сильнее других, мною выше упомянутых слов. Венера Милосская, пожалуй, несомненнее римского права или принципов 89-го года».

Но и искусство тленно и беспощадная природа со своим союзником — временем — рано или поздно не оставит и следа от великих