История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие
.pdf
Введение
11
Понимание самобытной сущности искусства даже среди крупных ученых посторонних искусству областей встречается редко, большей частью они видят в нем сферу, подчиненную соответствующим наукам. Поэтому особенно ценным нам представляется мнение крупнейшего психолога ХХ века, врача-психиатра и философа К. Юнга. Он ясно видит непреодолимую границу, которую психологическое изучение искусства перейти не может.
По мнению ученого, «собственное существо искусства», так же как и религии, «никоим образом» не может быть объектом приложения психологической точки зрения. «Будь такое возможным, не толькорелигия,ноиискусствосчиталисьбыподразделомпсихологии»14. Здесь К. Юнг открыто сказал о тайной мечте некоторых радикальных сторонников точных методов изучения искусства: сделать его подразделом социологии, лингвистики, математики или семиотики. Признавая, «что подобные вторжения в чужую область фактически имеют место», Юнг предупреждает: «Однако практикующий их явно упускает из виду, что столь же просто можно разделаться и
спсихологией, свести к нулю ее неповторимую ценность и ее собственное существо, рассмотрев как простую деятельность серого вещества... Да такое, как всем известно, уже и случалось»15.
Хотелось бы отметить точность выражений исследователя: «разделаться с психологией, свести к нулю ее неповторимую ценность и собственное существо», таким же образом можно «разделаться» и
сискусством, объявив его знаковой системой наряду, например, с системой знаков, регулирующих дорожное движение.
На наш взгляд, основное противоречие всех попыток постижения литературы с позиций наук, каждая из которых имеет свой предмет изучения, состоит в том, что они не решают главного — что считать произведением литературы. А ведь обоснованность своих притязаний они должны были продемонстрировать как раз в установлении того, что выбранный ими для исследования текст есть произведение искусства, и дать ему свою оценку, как это делает каждый читатель, а уж тем более критик-литературовед. Получается, что в решающем вопросе ученый, претендующий на достоверность и точность своих результатов, доверяется какому-то совершенно непонятному, полустихийному процессу принятия публикой произведения и формирования репутации художника.
История искусства знает немало случаев, когда благодаря усилиям критики резко менялось представление о писателе. Так,
14Юнг К.Г. Феномен духа в искусстве и науке. — М., 1992. — С. 94.
15Там же.
Введение
12
в XVIII веке в Германии под влиянием И.Г. Гердера и И.В. Гете возник культ Шекспира, великий драматург был открыт для публики. Кружок Стефана Георге вывел из забвенья поэзию И.Х.Ф. Гёльдерлина, показав ее высокие достоинства. В.Г. Белинский первым смог оценить и убедить русское общество в величайшем значении А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя. Он же разрушил высокую репутацию В.Г. Бенедиктова, не соответствующую дарованию поэта.
Если бы с помощью формализующего метода удалось доказать ничтожность, отсутствие ценности какого-либо общепризнанного шедевра так, чтобы читатели потеряли к нему всякий интерес, или из темноты прошлого был бы извлечен доселе никому не известный талант, книгами которого бы зачиталось все человечество, тогда, безусловно, мы бы располагали точным методом постижения самой сути литературы. Но достаточно представить такую ситуацию: мы читаем работу на специальном, формальном языке, и она нас убеждает в красоте, совершенстве и глубине произведения, которое при непосредственном восприятии казалось лишенным каких-либо достоинств, — чтобы понять всю ее фантастичность.
«Искусство в своем существе — не наука, а наука в своем существе — не искусство: у каждой из этих двух областей духа есть свое неприступное средоточие, которое присуще только ей и может быть объяснено только через самое себя»16. Поэтому мы говорим, что наука о литературе имеет особый статус и цели, она основана на понимании произведений.
Сейчас стало модным вместо «произведения» употреблять слово «текст», и чаще всего это делается бездумно, без принятия в расчет разницы между ними.
Здесь следовало бы прислушаться к мнению Р. Барта, одного из самых авторитетных исследователей-структуралистов, чьими усилиями слово «текст» стало модным: «В противовес произведению (традиционному понятию, которое издавна и по сей день мыслится, так сказать, по-ньютоновски) возникает потребность в новом объекте, полученном в результате сдвига или преобразования прежних категорий. Таким объектом является Текст»17. Из цитаты Барта очевидно, что «текст» и «произведение» — понятия не только разные, но исключающие друг друга, что подтверждается другими положениями его статьи (но не текста). Очевидно, что автор работы под
16Юнг К.Г. Указ. соч. — С. 98.
17Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. — М., 1994. — С. 414.
Введение
13
названием «От произведения к тексту» хотел, чтобы она читалась как произведение, а не как текст. Потому как, по мнению Барта, «логика, регулирующая Текст, зиждется не на понимании (выяснении, что “значит” произведение), а на метонимии: в выработке ассоциаций, взаимосцеплений, переносов находит себе выход символическая энергия: без такого выхода человек бы умер»18. Вот как, оказывается, все серьезно. Видимо, и до изобретения структуралистами Текста как-то находила себе «выход символическая энергия». Впрочем, оставим проблему выживания человека в стороне, в силу очевидного ее саморазрешения, и обратимся к Тексту.
«...Текст возвращается в лоно языка: как и в языке, в нем есть структура, но нет объединяющего центра, нет закрытости»19. Очевидно, что историку литературы нужно произведение, имеющее смысл и цель, а не Текст, даже если он пишется с большой буквы.
Вообще предрассудок, что изучение литературы, игнорирующее ее понимание, есть подлинно научное, стал широко распространенным в наше время. Понимает сказанное в произведении
иобыкновенный читатель, но только ученому, подвергнувшему его специальному исследованию, открывается нечто недоступное при простом чтении. Такова сомнительная логика, движущая многими. Но несмотря на появление различных новых методов изучения литературы, все же главное дело оценки и выбора остается в целом неизменным и основывается оно на понимании произведения, а не Текста20.
Из всего необозримого множества творений люди смогли выбрать наилучшие и создать то, что называется банально «сокровищницей мирового и национального искусства», благодаря которой мы владеем ценностями, в противном случае они были бы просто потеряны в море малозначительного и ничтожного.
Современное общественное сознание располагает некоторыми устойчивыми выражениями, обладающими почти магической силой. Стоит только в споре вовремя произнести такое заклинание —
иоппонент разбит. Так, если в дискуссии о значении какого-либо писателя, о его месте в литературе в ход идет убийственное: «Вы хотите все разложить по полочкам», то дальше уже обсуждать нечего, противник, подвергшийся столь серьезной атаке, незамедлительно
18Там же. — С. 417.
19Там же.
20Я вовсе не против слова «текст», я только против забвения слова «произведение» и замены его «Текстом» с большой буквы.
Введение
14
капитулирует. Между тем без «полочек» никак не обойтись ни в прямом, ни в переносном смысле. Если мы признаем художественные произведения ценностями, то, значит, мы их оцениваем и создаем иерархию, располагаем писателей по рангу. Существует особый круг авторов, занимающих свою отдельную «полку», называемых классиками. Их знают все, их изучают в школе, они способствуют формированию национального сознания. Как древний грек, чтобы быть греком, должен был знать Гомера, так русский с детства знакомится с А.С. Пушкиным, потом с М.Ю. Лермонтовым, И.С. Тургеневым, Л.Н. Толстым, Ф. М. Достоевским, А.П. Чеховым и другими классиками своей литературы. Невозможно представить немца, не читавшего Ф. Шиллера и В. Гете. Очень остро чувствовал избранность писателей-классиков Арсеньев, герой романа И.А. Бунина: «Какое несметное количество было на земле поэтов, романистов, повествователей, а сколько уцелело их? Все одни и те же имена во веки вечные! »21
Для многих, с сожалению, классики представляются древними стариками, отжившими свое: конечно, их надо уважать, но как они скучны! Что порождает скуку? Контраст между высочайшими оценками великих писателей и немота их имен для человека, их не читавшего, не имеющего личного, непосредственного опыта общения с их искусством.
Между тем вопрос о классике есть вопрос о жизни и смерти цивилизации, и пусть читателю не покажется это преувеличением. В ХХ веке возник целый пласт философской, социологической и исторической литературы, подвергшей критике современную цивилизацию и предсказывавшей если не ее гибель, то глобальные катаклизмы, угрожающие человечеству.
Л. Толстой еще в XIX веке увидел опасность, грозящую культуре и просвещению с совершенно неожиданной стороны.
«Я все больше и больше удивляюсь тому не невежеству, а “культурной” дикости, в которую погружено наше общество. Ведь просвещение, образование есть то, чтобы воспользоваться, ассимилировать все то духовное наследство, которое оставили ним предки, а мы знаем газеты, Золя, Матерлинка, Ибсена, Розанова и т.п. Как хотелось бы хоть сколько-нибудь помочь этому ужасному бедствию, худшему, чем война, потому что на этой дикости самой ужасной культурной, и потому самодовольной, вырастают все ужасы, в том числе и война...»22
21Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. — М., 1965—1967. — Т. 6. — С. 232.
22Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 75. — С. 169.
Введение
15
Перед нами фрагмент из письма Л. Толстого, в котором писатель делает настоящее открытие, указывая на совершенно новое явление в истории человечества и европейской цивилизации, и дает ему поразительное по точности и глубине определение — «культурная» дикость. Дикость не из-за недостатка книг, журналов, газет, а из-за их переизбытка — раз. А вторая причина деградации, связанная с первой, — непонимание того, что «просвещение, образование» это прежде всего «ассимиляция», усвоение «наследства», то есть всего того, что лучшие умы создали за всю историю человечества. «Культурная» дикость более страшное (Л. Толстой называет ее «ужасной») явление, чем просто дикость, поскольку первая неколебимо уверена в своей культурной состоятельности и потому безнадежна. С невежеством, дикостью можно бороться просвещением, распространением культуры, а как противостоять культурной дикости? Тем более необходимо осознать само явление, открытое Л. Толстым. В наше время, можно сказать, ситуация ухудшилась. Все меньше понимается необходимость и ценность культуры для существования общества. Еще в середине ХХ века было популярно понятие «культурный человек», совершенно исчезнувшее из лексикона современности. Раньше все же были, пусть и не очень ясные, критерии общего культурного развития, предполагающие знание истории, литературы, искусства отечественного и мирового. Считалось неприличным не знать произведения русских и зарубежных классиков.
Сейчас человек, публично проявивший глубокое невежество на телевидении или в газете, не испытывает никакого неудобства. Считается, что нужны только специальные знания и навыки, обеспечивающие успешную профессиональную деятельность. Очевидно, что и проводимая реформа образования заботится прежде всего о подготовке будущих специалистов, а не людей, приобщенных
ккультуре.
Л.Толстой считал, что в его время книгопечатание «служит главным орудием невежества», но сейчас, в XXI веке, в нашей стране главным орудием невежества и невиданной пошлости стало телевидение. В популярной программе «Культурная революция» обсуждаются порой серьезные темы, в частности русская классика: «Анна Каренина», творчество Чехова, Пушкина, но не с целью просвещения, а чтобы развлекать и потешать почтенную публику.
Ведущий и участники не пытаются поднять зрителя на более высокую ступень, а сами опускаются до потребностей и вкусов массы. Поэтому уровень обсуждения чрезвычайно низок, да и трудно
Введение
16
назвать это обсуждением, это просто болтовня, безответственная и бессмысленная: смесь банальностей, глупостей и эффектных пустых фраз. Разумеется, все это действо преподносится как живой, непринужденный разговор, лишенный педантизма и академической скуки. Очевидно, что передачу было бы правильнее назвать «Антикультурной революцией», победоносно идущей в нашей стране.
У Саши Черного есть замечательное стихотворение «Читатель», лирический герой которого с горькой иронией признается, что читает современную чепуху и не знает классики, то есть того, что единственно и заслуживает нашего времени и внимания.
Я знаком по последней версии
Снастроением Англии в Персии И не менее точно знаком
Снастроением поэта Кубышкина,
Скаждой новой статьей Кочерыжкина И с газетно-журнальным песком.
Герой пристает к своим приятелям с вопросом: кто читал Ювенала, Вергилия? «Оказалось, никто не читал».
Утешенье, конечно, большущее...
Но в душе есть сознанье сосущее, Что я сам до кончины моей, Объедаясь трухой в изобилии, Ни строки не прочту из Вергилия В суете моих пестреньких дней!23
Диагноз поставлен точно: беда в том, что мы питаемся «трухой», классика же — всегда настоящая, здоровая пища, и в этом ее педагогическое значение. Великие писатели прошлого — не роскошь, а самая насущная, необходимая потребность. Мы живем тем, что было создано лучшими умами человечества; духовное богатство образуется тысячелетиями, гении рождаются редко. Современный человек, особенно молодой, ориентирован на новое, ищет и жаждет его, так как глубоко и неколебимо убежден: новое — значит лучшее.
Жизнь подтверждает его правоту ежедневно, ежечасно. Новый автомобиль, новая стиральная машина, новый телевизор, новый покрой брюк лучше старых. Но в искусстве, философии, религии мерка нового в качестве лучшего не годится, там она недейственна. Духовная культура — это не поверхность, не тонкий слой в несколь-
23 Черный С. Стихотворения. — М.; Л., 1962. — С. 143.
Введение
17
ко десятилетий, а объемное образование, имеющее глубину, измеряемую тысячелетиями, и все, что сохранилось в памяти человечества, определяет, направляет, движет его жизнь. Поэтому так нужна работа выбора и сохранения лучшего, идущая непрерывно.
«...Моральной основой филологического труда от самого рождения филологии всегда была вера в безусловную значимость традиции, запечатлевшейся в определенной группе текстов: в этих текстах искали источник всего святого и благородного, всякой духовной ориентации, а потому ради служения при них не жаль было отдать целую жизнь»24.
В заключение неожиданно разросшегося «Введения» хочу выразить надежду, что студент, взявший на себя труд прочитать предложенный учебник, найдет с его помощью путь к пониманию творчества русских писателей второй половины XIX века.
24 Аверинцев С. С. Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. — М., 1962—1978. — Т. 7. — С. 974.
Понятие реализма
Нет ничего труднее, чем разъяснять общеизвестные, тривиализированные, набившие оскомину вещи. Но делать это необходимо, поскольку прав был Гегель, говоря, что известное не означает познанное. К такого рода известным, но по сути совершенно непознанным явлениям относится реализм. Хотелось бы, чтобы читатель не только знал слово «реализм», но и в какой-то степени познал историческое духовное образование, им обозначаемое.
Реализм нередко понимается наивно, как правдивое изображение действительности, при этом предполагается, что до реалистов XIX века литература или не могла достичь правды, или даже не преследовала такой цели. На самом деле с древности писатели разных эпох стремились к отражению жизни. «“Миметическая” способность литературы (т.е. способность ее воспроизводить жизнь) является ее наиболее общим, широким и универсальным родовым свойством»1.
Картина мира зависит не только от «натуры», с которой писатель ее рисует, но и от его мировоззрения и прежде всего от представления о человеке и его месте в мире. История литературы — это история различных концепций человека и действительности. И реализм должен быть понят как своеобразное их понимание.
Реализм как литературное направление возник в конце первой четверти XIX века, приблизительно одновременно в России и Франции — в творчестве Пушкина и Грибоедова, Бальзака и Стендаля. Если до «Евгения Онегина» и «Горя от ума» русская литература была ученицей Европы, то с их появлением она пошла самостоятельным путем и уже не только брала из мировой литературы, но и привносила в нее. Гоголь, Тургенев, Достоевский, Л. Толстой, Чехов не только прочно вошли в круг европейской литературы, но нередко признавались западными художниками учителями и лидерами. Начиная с реализма, русская литература встала вровень с мировой.
Реализм был не просто литературным направлением, но мировоззрением, особым пониманием мира, достигшим философской глубины. Реалистическая литература XIX века выполняла функции
1 Фридлендер Г.Э. Ауэрбах и его «Мимесис» // Ауэрбах Э. Мимесис. — М., 1976.
Понятие реализма
19
философии, которая во второй половине века пришла в упадок и потеряла влияние, ограничив свое существование стенами университетских аудиторий. «Это случилось потому, что она (философия. —
В.Л.) уступила место великим неакадемическим философам и писателям масштаба Кьеркегора и Ницше, а еще более потому, что была отодвинута в тень целым созвездием великих романистов, прежде всего французами — Стендалем, Бальзаком, Золя — и русскими писателями — Гоголем, Достоевским, Толстым»2.
Поэтому русский реализм стоит не только в ряду литературных явлений, но и в цепи философского развития человечества, и творчество Достоевского, Л. Толстого и Чехова открывает нам дорогу к постижению мысли и духа уже ХХ века.
Что же такое реализм как конкретно-историческое явление мирового значения?
Наиболее авторитетные его теоретики и исследователи называют, пожалуй, четыре основные взаимосвязанные черты: историзм, детерминизм человека, объясняющий пафос и серьезное трагическое изображение повседневной действительности.
Белинский очень остро чувствовал своеобразие эпохи реализма, первым теоретиком которого он стал в России: «Наш век — век по преимуществу исторический. Все думы, все вопросы наши и ответы на них, вся наша деятельность вырастают из исторической почвы и на исторической почве»3.
«Исторический век» означает, что с его началом история становится явно ощутимой, проникающей в самые отдаленные и глухие места, во все сферы жизни человека, включая быт и повседневность.
Молодая женщина, простая мещанка, нарушившая верность мужу, кончает жизнь самоубийством. Чем интересна ее судьба, представленная Островским в «Грозе» как трагическая, значительная, то есть имеющая отношение ко всем людям, ко всему человечеству? Очевидно, что в трагедии Катерины отразился ход мировой истории, выразившейся, в частности, в женской эмансипации, которая захватила сначала Европу, а потом и весь мир. Островский показал момент истории, когда женщины начинали воспринимать домостроевские традиции как чуждые и враждебные.
Жизненная сфера женщины постепенно расширяется и выходит за рамки узкого домашнего круга; в ХХ веке она занимает свое место в общественной, политической, государственной жизни.
2 См.: Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. — М., 1991. — С. 116. 3 Белинский В.Г. Собр. соч.: В 3 т. — М., 1948. — Т. 1. — С. 668.
Понятие реализма
20
Героиня Островского приобщена к мировому процессу, и поэтому «Грозу» можно назвать «исторической» пьесой, в том особом смысле слова, какой вкладывал в него Белинский, писавший: «“Евгений Онегин” есть поэма историческая в полном смысле слова, хотя в числе ее героев нет ни одного исторического лица»4.
Герои — не исторические лица в прежнем представлении: среди них нет ни полководцев, ни министров, ни королей — тех, кто вершил историю, но они «исторические», так как воплощают духовные тенденции русского общества 20-х годов XIX столетия. Также «историческими» являются все герои русского романа XIX века. И Адуевы, и Наденька (Гончаров И.А. «Обыкновенная история»),
иРудин (Тургенев И.С. «Рудин»), и Базаров (Тургенев И.С. «Отцы
идети»), и Порфирий Головлев (Салтыков-Щедрин М.Е. «Господа Головлевы»), и Иван Карамазов (Достоевский Ф.М. «Братья Карамазовы»), и Нехлюдов (Толстой Л.Н. «Воскресение»), поскольку они представляют различные надындивидуальные силы и начала исторического характера: идеи, нравы, настроения.
Перед нами совершенно новое, небывалое в истории человечества явление, когда, казалось бы, самые незначительные по представлениям классицизма и романтизма персонажи измерены буквально всемирно-историческим масштабом.
Реализм стал приметой новой эры, когда в истории будут участвовать сначала общество в качестве сознательной реальной силы, а потом массы под воздействием и водительством идей. В центре реалистической литературы стоит человек исторический, человек изменяющийся, существующий в меняющемся мире. Эта черта глобального значения и одновременно для современного человека — нечто совершенно банальное, само собой разумеющееся, поэтому трудно осознаваемое.
Приведем несколько общеизвестных высказываний наших классиков, чтобы показать, насколько историзм был общей чертой литературы XIX века.
Лермонтов дает название своему роману — «Герой нашего времени», которое говорит само за себя: писатель рисует в лице Печорина портрет всего поколения. «Я жил, — писал Гончаров, — в трех эпохах, и они оттиснулись во мне и в моих сочинениях...»5 «Поколение», «наше время» — понятия исторические, предполагающие, что суть человека определяется эпохой.
4 Там же. — Т. 3. — С. 496.
5 Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. — М., 1952—1955. — Т. 8. — С. 58.