История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие
.pdf
1. Период социального реализма (1845—1880)
41
тельно устаревшую категорию идеологии. Но мне представляется, что во многом мы не сдвинулись с места и на самом деле тогда продвинемся вперед, когда разберемся с понятием идеологии.
По проблеме идеологии в мире существует обширная научная литература, у нас, насколько мне известно, нет ни одной работы.
Категория идеологии возникла в XIX веке и является ключевой для постижения эпохи революций и мировых войн (1789—1991). Она получила систематическую разработку и широкое применение в трудах первых в истории человечества теоретиков революции К. Маркса и Ф. Энгельса.
Они называли идеологией взгляды, идеи, мировоззрения, обусловленные экономическими и политическими интересами класса, и по существу к таковой относили всю духовную деятельность человечества. Причем ни сами идеологи, ни тем более массовый носитель идеологии не сознают классовую обусловленность своего мышления, в силу которой они не могут создать объективную, верную картину мира.
Каждый знает из своего повседневного опыта, как в острых, конфликтных ситуациях, затрагивающих интересы людей, позиции четко разделяются не по рациональным доводам, а в соответствии с интересами. Разумеется, это свойство человека, нередко искажающее его мышление, было замечено впервые не Марксом и Энгельсом. Хорошо известно высказывание: «Если бы люди были заинтересованы, они бы опровергли таблицу умножения».
Ясно представлял, как интерес заставляет человека отстаивать ошибочные взгляды, Л. Толстой: «Если теория оправдывает то ложное положение, в котором находится известная часть общества, то, как бы ни была неосновательна теория и даже очевидно ложна, она воспринимается и становится верою этой части общества»7.
Любопытно, что одним из примеров «ложной теории» Толстой приводит учение Маркса. Сам Маркс в слово «идеология» вкладывал уничижительное значение, с его помощью он разоблачал мышление своих противников.
К своим воззрениям ни К. Маркс, ни Энгельс никогда не применяли термин «идеология»8. И вот сейчас мы подходим к самому важному в марксистской теории пункту, который должен был послужить точкой опоры для того, чтобы перевернуть весь мир. Маркс
7 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 30. — С. 77.
8 Согласно марксизму: «Действительность предстает в идеологии в искаженном, перевернутом виде и идеология оказывается иллюзорным сознанием».
1. Период социального реализма (1845—1880)
42
иЭнгельс считали себя не идеологами, а учеными, свою теорию объявляли наукой. «В противоположность этим идеологическим формам научное сознание остается на “...почве действительной истории” (Маркс К. и Энгельс Ф. “Немецкая идеология”. Соч. Т. 3. С. 37)»9. Идеология рисует искаженную картину мира, а наука верную, истинную.
Вот здесь-то и заключается главное заблуждение основателей первой, как они полагали, всеобъемлющей науки о человеке, обществе, истории, науки, по существу превзошедшей все достижения мирового духа и раскрывшей причины появления и суть всех религий, искусства и философии всех времен и народов. «Такие средства познания, как диалектический материализм, необыкновенно напоминают недобросовестные рекламы патентованных снадобий, врачующих сразу все болезни»10.
Вдействительности марксизм — не наука, что уже очевидно по его непомерным претензиям. Марксизм — идеология, но особая, в которой негативные черты, вскрытые ее родоначальниками в об- щественно-политических воззрениях мыслителей прошлого, усилены беспредельно. По выражению Достоевского — это полунаука. Показав, как социальные интересы определяют и искажают мышление человека, они сделали абсолютным критерием истины... социальные интересы рабочих, пролетариата.
Главное противоречие марксизма состояло в том, что он провозгласил себя наукой, но не признал ее основополагающие принципы,
ипрежде всего свободу критики. Всякая и любая критика учения объявлялась буржуазной, поскольку, согласно учению, могла быть вызвана только защитой классовых интересов буржуазии. В науке же не существует ни пролетарских, ни буржуазных, ни французских, ни русских, никаких других истин. И, конечно, совершенно не случайно продолжатели дела Маркса дошли до невиданного абсурда, объявив буржуазной, а потому лженаукой генетику и кибернетику,
ибыли близки к тому, чтобы разделаться таким же образом с квантовой механикой и теорией относительности.
Марксизм, настойчиво рекомендовавший себя как науку, на самом деле представлял собой неизвестное ранее образование, которое, пожалуй, правильно было бы назвать тотальной суперидеологией с некоторыми элементами науки. Суперидеология претендовала на высшую и абсолютную мудрость, на превосходство над наукой, философией, религией, искусством, над всем тем, что до
9 Философский энциклопедический словарь. — М., 1984. — С. 200. 10 Набоков В.В. Дар. — Омск, 1992. — С. 268.
1. Период социального реализма (1845—1880)
43
сих пор открывало человеку истину и направляло его жизнь. Такая «высота» учения не в последнюю очередь привлекала к себе его сторонников, позволяя им с минимальной затратой сил освоить наивысшие достижения мировой мысли.
Но марксизм потерпел невиданную в истории человечества идейную и материальную социально-историческую катастрофу, масштабы которой, впрочем, соответствуют непомерным претензиям и обещаниям сверхучения. Ответ о причине происшедшего мы найдем у В.И. Ленина. Вождь пролетарской революции, создатель первого в мире социалистического государства говорил: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Следовательно, если оно оказалось далеко не всесильным, оно неверно. Из слов Ленина видно, что он верил в две вещи: во всепобеждающую силу истины и
ввозможность безошибочной теории, следуя которой человечество придет к совершенному социальному строю всеобщего счастья.
Вопреки требованиям строгой, ответственной мысли он не смог усомниться в такой возможности, его слепая вера в теорию была не его личной ошибкой, но всего передового русского общества.
Ленин не мог принять во внимание доводы «архивредного», по его мнению, Достоевского, предупреждавшего о неразумной, и потому опасной вере в теорию, которая неизбежно приведет человечество совсем не туда, куда обещает. Он разделил свою слепую веру
втеорию с Н.Г. Чернышевским, в частности, под влиянием его романа «Что делать?».
Наше отношение к марксизму в прошлом и сейчас красноречиво свидетельствует о нашем неизменном представлении об истине. Она, по нашему убеждению, явлена во всей полноте, надо только решить, где именно она находится. Раньше мы были убеждены, что она у К. Маркса. Все, что человечество создало в духовной области, имело значение только в той степени, в какой подготовило великое учение или несло в себе частицу его мудрости.
Ценность отдельных произведений и литературы в целом определялась по степени приближения к «истине». По сути, разумеется, молчаливо, поскольку все-таки вслух произносить было невозможно, считалось, что писатель ничего нового сказать не может, его дело — иллюстрировать, подтверждать, сообщать то, что уже найдено в учении.
Нечто подобное происходит в литературоведении и сейчас, хотя уже, разумеется, в карикатурном виде. Многие литературоведы решили, что полная и окончательная истина высказана в православии, выше ее ничего нет и быть не может. Человечество в своем
1. Период социального реализма (1845—1880)
44
духовном развитии остановилось. А поскольку цель всякого научного исследования — истина, то все дело литературоведа — обнаруживать идеи и влияние православия на писателя и устанавливать, какой автор православный, а какой нет, как раньше определяли, какой писатель пролетарский, а какой буржуазный, что означало — передовой, истинный и реакционный, неподлинный.
Стоит, однако, здесь напомнить несколько банальных истин. Большие и особенно великие писатели, которые в первую очередь и достойны изучения, отличаются от всех остальных и потому живут долго или даже вечно именно тем, что сказали человечеству нечто новое. Наука, ориентированная исключительно на поиск того, что было известно до писателя, заведомо лишает себя шанса добраться до Истины. Разумеется, неоспоримо и то, что каждый писатель, и особенно великий, принадлежит традиции и, конечно, испытывает влияние религии своей страны. Но это влияние имеет значение только в том случае, если писатель в своем творчестве открывает нечто, до него не известное.
Если же лучшее, что он может сделать, — это повторить мысли, открытые до него, то значит традиция мертва, как и та литература, которая ее воспроизводит. Если православная традиция животворна, то под ее воздействием подлинный художник скажет новое слово, чем докажет жизненность и своего творения, и духовного наследия прошлого.
Наше так называемое «религиозное» литературоведение, нацеливаясь только на поиск известного, омертвляет и литературу, и религию. А кто ищет, тот всегда найдет. И как раньше обнаруживали какие-то высказывания писателя или его героев, которые можно было с большей или меньшей натяжкой отнести к выражению классовых интересов, так и сейчас все идет в ход для доказательства наличия или отсутствия у писателя православной идеологии. При этом не принималось и не принимается во внимание главное — то, что выражает в целом произведение, которое создавалось, как правило, совсем с иными целями, нежели отстаивание интересов какого-либо класса или утверждение идей православия.
Совершенно очевидно, что не вдохновляла, к примеру, Пушкина защита сословных интересов дворянства, так же как и Гончарова, и Тургенева, и Толстого, и Достоевского. И если Толстой любил русского крестьянина и считал себя его адвокатом, это еще не основание сводить смысл всего его творчества к выражению патриархального мировоззрения и тем самым подтверждать правоту марксизма.
1. Период социального реализма (1845—1880)
45
Творчество всех названных русских писателей — неидеологическое, их мышление не подвергалось систематическому искажению из-за корыстных соображений защиты сословных интересов своего класса, хотя, разумеется, полной свободы мысли они не достигали, как не достигает ее никто. Нельзя назвать их мировоззрение идеологией и потому, что оно не носило массового характера и не ставило себе целью создания нового социального порядка путем действия масс.
Но в русской литературе были идеологические писатели, которые сознательно стремились отстаивать экономические и политические интересы низших сословий и призывали их к изменению всего социума путем революции. К ним, безусловно, относились Некрасов и Чернышевский и в какой-то степени Салтыков-Щед- рин. Критике и разрушению старого мира они отдавали все свои силы, весь свой талант и всю свою жизнь, и чтобы доказать это, не надо выдергивать, передергивать, натягивать, то есть изощряться в демонстрации того, чего нет. Их цель явлена в их творчестве со всей несомненностью и очевидностью.
И.А. ГОНЧАРОВ
(1812—1891)
Гончаров — классический писатель эпохи социального реализма, что обнаруживается уже в хронологии его творчества. Он родился 1812 году и был на два года старше Лермонтова, но добился признания только в 1847 году, когда была напечатана «Обыкновенная история».
В 1869 году Гончаров публикует свой последний роман — «Обрыв», который, по его же словам, «переносил», то есть роман должен был появиться значительно раньше: ведь он был задуман еще в 40-е годы.
После выхода в свет «Обрыва» писатель прожил более двадцати лет и ничего не написал в своем главном и любимом жанре романа. Его путь романиста закончился в 1869 году вместе с эпохой ожидания, подготовки и проведения реформ 60-х годов. При нем вышла в свет «Скучная история» Чехова, не вызвавшая никакой реакции старого писателя, очевидно, новая литература была ему совершенно чуждой. По возрасту Гончаров вполне мог занять место в литературе рядом с Гоголем и Лермонтовым и оставаться в ней и в 80-е годы, но он был писателем 40—60-х годов.
1. Период социального реализма (1845—1880)
46
Ему была хорошо известна и понятна одна эта эпоха, и все три романа посвящены ей. В послереформенной России Гончаров уже не нашел материала для вдохновения и творчества.
Достоевский в одном из писем 1876 года сообщал: «Я на днях встретил Гончарова и на мой искренний вопрос: понимает ли он все в текущей действительности или кое-что уже перестал понимать? — он мне прямо ответил, что многое “перестал понимать”»11.
В «Материалах» к статье об Островском Гончаров назвал драматурга «историческим» писателем, отдавшим свой талант на создание громадной картины России от доисторического времени до отмены крепостного права. «У него (Островского. — В.Л.) как будто руки опускаются. Впереди у него ничего нет, новая Россия — не его дело»12. Эти слова Гончаров писал и о себе: «новая Россия не его дело». Он был создателем типов, отражавших нравы, быт, общественные настроения определенной эпохи.
Как каждый самобытный писатель, Гончаров смотрел на действительность и воссоздавал ее по-своему, видел мир через призму своих понятий и представлений. Достоевский как-то заметил, что для создания романа необходимо запастись одним или несколькими сильными впечатлениями. Судьба подарила Гончарову два глубоких впечатления, которые он положил в основу всех своих трех романов.
Он родился и вырос в Симбирске, в глухой провинции, когда средства сообщения и связи были по существу теми же, что и в древней Греции и Риме, до рождения Христа. Еще не было железных дорог, пароходов, основной транспортной силой была лошадь,
иее возможности определяли скорость распространения информации. Жители провинции существовали в узком, замкнутом кругу повседневных интересов, почти ничего не зная о том, что происходит в мире.
Будущий писатель с детства впитал в себя дух патриархального быта, неизменного и однообразного. Этот опыт глубоко залег в детскую душу, дав ему первое прочное впечатление.
Когда Гончарову исполнилось десять лет, его отвезли в Москву
иотдали в коммерческое училище, после окончания которого он поступил в Московский университет. В Москве, а потом в Петербурге он получил второе впечатление, определившее вместе с первым тот опыт, о котором он хотел рассказать всему миру. Из их сравнения родилось то понимание действительности, то мировоз-
11Ф.М. Достоевский об искусстве. — М., 1973. — С. 428.
12Гончаров И.А. Указ. изд. — Т. 8. — С. 182.
1. Период социального реализма (1845—1880)
47
зрение, которое воплотилось в трех романах писателя.
Благодаря резкому контрасту «старая» и «новая» жизнь предстали перед Гончаровым ярко освещенными, со всеми деталями, настоятельно требуя осмысления и передачи. Ему открылся мировой процесс ускорения истории, ломки старых форм жизни, затронувшей в итоге миллионы людей во всем мире. Писатель воочию увидел, как сказал бы Гегель, шествие мирового духа, зрелище которого захватило его.
Два приезда Гончарова в Симбирск в 1834 и 1849 годах оживили старые впечатления и усилили новые. Он несколько раз переходил из одного времени в другое и обратно, что необыкновенно упрочило его опыт, обострило взгляд, усилило ощущение двух форм бытия: столичного и провинциального.
Провинциальная жизнь олицетворяла застой, неподвижность, сон, окаменелое царство, отсутствие живого дела, лень, дремоту — в таких выражениях писатель характеризовал ее. Однако этими негативными определениями она не исчерпывалась.
Писатель передает в своих произведениях своеобразное обаяние и поэзию провинциальной жизни. Причем можно сказать, что эта тенденция нарастает от «Обыкновенной истории» к «Обрыву». И так же двояко освещает и оценивает он «новую» жизнь. Она отличается стремлением к деятельности, сознанием необходимости труда, интересом к искусству, общими вопросами, затрагивающими общество.
Гончаров, казалось бы, должен был безусловно предпочесть новое старому, как сделали многие и многие, как поступило русское общество в конечном счете. Но автор «Обломова» не поддался искушению безоглядного восторга перед новым: он проницательно разглядел его недостатки и изъяны и отдал должное старому укладу жизни, что предопределило своеобразие его писательской позиции: «принять новую правду и все прочное, коренное, лучшее в старой жизни... не разрушение, а обновление»13.
В диапазоне отношения к прогрессу русских писателей, от Белинского до К. Леонтьева, Гончаров расположился посередине, на равном расстоянии от крайностей осанны и анафемы прогрессу. Его позиция была самая взвешенная, может быть, самая мудрая из всех, что занимали русские писатели и критики. По убеждениям Гончарова можно назвать консервативным либералом: он был за постепенное и непрерывное обновление жизни и за сохранение всего лучшего, что выработано человечеством веками.
13 Гончаров И.А. Лучше поздно, чем никогда // Указ. изд. — Т. 8. — С. 96.
1. Период социального реализма (1845—1880)
48
Показательно его отношение к религии. По мысли писателя, уяснение религии представляет собой бесконечный процесс, так же как «самое отрицание ее», которое никогда не прекратится. Несмотря на критику, религия будет жить вечно. Никакое отрицание не может уничтожить религию, более того, отрицание нужно религии.
В отличие от тех, кто придерживался популярного в России XIX века взгляда, что прогресс приведет человечество к скорому достижению светлого будущего, Гончаров понимал прогресс как медленный бесконечный процесс и не сводил его к чисто материальным результатам. Прочная и трезвая вера в будущее, которое будет лучше настоящего, в возможность «совершенствования человечества» питала творчество Гончарова и определяла его пафос. Писатель своими реалистическими романами хотел участвовать в общеисторическом деле — совершенствовании русского общества.
Свою задачу он видел в том, чтобы ставить, обсуждать и прояснять социальные проблемы, волновавшие его современников. Роман должен был «дать урок читателю», искусство должно быть «поучительным». Эта поучительность реалистического романа особого рода и в корне отлична от той, что была свойственна литературе прошедшей эпохи, когда авторы создавали образы «только чистых и безупречных героев и героинь». Главное средство поучения в новой литературе, к которой Гончаров относил и себя, была истина. «Художник — тот же мыслитель, но он мыслит не посредственно14, а образами. Верная сцена или удачный портрет действует сильнее всякой морали, изложенной в сентенции»15.
Так понимали назначение литературы все реалисты XIX века, и прежде всего писатели социального и философско-религиозного периода. Они мыслили образами. Им важно было, чтобы читатель понимал смысл, или, как они говорили, идею произведения.
Гончарова и критики, и читающая публика дружно хвалили за его «живопись», способность пластично изображать героев и окружающую их обстановку. Писателю такие отзывы были лестны, но все же он хотел другого и признавался: «Эти похвалы имели бы для меня гораздо более цены, если бы в моей живописи <...> найдены были идеи...»16 В этих словах ключ к пониманию романов не только Гончарова, но и Тургенева, и Л. Толстого, и Достоевского. Читая их,
14Здесь, несомненно, Гончаров оговорился; очевидно, он хотел сказать «не непосредственно».
15Гончаров И.А. Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв» // Указ. изд. — Т. 8. — С. 211.
16Гончаров И.А. Лучше поздно, чем никогда // Указ. изд. — Т. 8. — С. 67.
1. Период социального реализма (1845—1880)
49
надо стремиться постичь общий смысл, ту идею, которая присутствует в каждой точке произведения. Идея, которую мы находим в «живописи» писателя, в изображении реального мира, должна стать итогом нашего чтения, которое становится в таком случае творческим. Не останавливаться на событиях, описаниях, портретах, а сделать от них шаг в область мысли, общих суждений и оценок. Гончаров досадовал на критику, которая «погрузилась в мелкий анализ» созданных им лиц, «не добираясь до синтеза». Он хотел, чтобы его читатели «добрались» до общей мысли романа, которая создает связь и единство всех персонажей. Он ждал от критики, чтобы она пошла дальше и увидела связь между тремя романами. Писателя огорчало, что «никто не потрудился взглянуть попристальнее и поглубже, никто не увидел теснейшей органической связи между всеми тремя книгами: “Обыкновенной историей”, “Обломовым” и “Обрывом”»17.
Понять романы в их органической связи — таков завет писателя нам, его читателям. И у него есть замечание, помогающее ее обнаружить, указывающее на центральное положение образа Обломова. «...Адуев, Обломов, Райский и другие составляют одно лицо, последовательно перерождающееся...»18 Несомненно, в Адуеве и Райском присутствуют черты Обломова. Но признать Адуева предшественником Обломова вряд ли возможно.
Образ Обломова бесспорно по яркости и пластичности превосходит образы его собратьев по духу, и недаром Гончаров живет в сознании читателей прежде всего как творец Обломова. Его коренные свойства присутствуют в разных героях в совершенно неожиданных формах. Мечтательный, прекраснодушный идеализм Адуеваплемянника и озлобленный, дерзкий нигилизм Волохова — следствие одной болезни, имя которой «обломовщина». Как уже отмечалось выше, Гончаров полагал назначение романа в особого рода поучении, главным средством которого он считал тип, воплощающий в себе нравы.
Но у него тип отличается от типа в западноевропейском романе. Главные герои романов Гончарова более свободны, чем герои Бальзака, Флобера, Золя: они могут разочароваться в нравах среды, сделать их предметом анализа и даже изменить убеждения, выработанные воспитанием. Но они более зависимы от среды, и потому более типичны, чем герои Л. Толстого и Достоевского. Не случайно
17Гончаров И.А. Предисловие к роману «Обрыв» // Указ. изд. — Т. 8. —
С.162.
18Там же.
1. Период социального реализма (1845—1880)
50
ни один герой Толстого, по верному замечанию В. Соловьева, не стал нарицательным. Князь Андрей, Пьер, Иван Карамазов, Раскольников более индивидуальны и свободны от влияния среды, чем Адуевы, Обломов или Райский.
Гончаров был убежден, что не всякая эпоха пригодна для романа, а только устоявшаяся, которая порождает типы — сложившиеся, устойчивые коллективные характеры. «Рисовать <...> трудно и, по-моему, просто нельзя, с жизни, еще не сложившейся, где формы ее не устоялись, лица не наслоились в типы»19. Поэтому Гончаров даже не пытался «рисовать» послереформенную Россию.
А вот для реалистов философско-религиозной ориентации после 1861 года наступила пора расцвета, когда Л. Толстой и Досто-
евский создают свои лучшие романы.
«Обыкновенная история» (1847) принесла автору несомненный успех и у широкой публики, и у критиков, и у писателей. Роман относится к числу немногих реалистических произведений, смысл которых может быть сформулирован благодаря концептуальному названию и рационалистическому построению. С главным героем произошла «обыкновенная история»: он из наивного, восторженного юноши превратился в практичного, расчетливого, делового человека. Разумеется, предложенная формула далеко не исчерпывает смысл романа, как не может этого сделать никакая другая, но показательна сама ее возможность, характеризующая роман Гончарова, его поучительность, за которую высоко ценил «Обыкновенную историю» Л. Толстой: «Вот где учишься жить. Видишь различные взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее»20.
«Обыкновенная история» — роман, и рассказывается в нем о любовных историях героя; поучительный смысл романа раскрывается прежде всего в сопоставлении отношений Адуева-младшего к симпатиям его сердца. Его представления о любви меняются под влиянием опыта, жизнь его учит. Но помимо этого главного учителя в романе присутствует герой-резонер Адуев-старший, который учит и вразумляет племянника. «Обыкновенную историю» называют романом воспитания, еще ее вполне можно назвать романомдискуссией, которую на протяжении всей книги ведут племянник и дядя и в которую порой вмешивается жена Адуева-старшего.
Поучительность романа таким образом явлена в ролях персонажей. Нетрудно разглядеть в движении художественной мысли
19Гончаров И.А. Лучше поздно, чем никогда // Указ. изд. — Т. 8. — С. 101.
20Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 47. — С. 103.