История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие
.pdf
1. Период социального реализма (1845—1880)
111
Это комментарий исследователя, выражавшего, разумеется, оценку, санкционированную партией, иную ему и не позволили бы высказать.
Некрасов, в отличие от его последователей, почитал Христа и пытался представить революцию как дело не только справедливое, но и святое, безусловно одобряемое Богом.
В поэме «Кому на Руси жить хорошо» есть многозначительная притча «О двух великих грешниках», представляющая собой чисто идеологическую конструкцию, где образы не нарисованы с натуры, не явились как плод наблюдений и опыта, а придуманы с целью воплотить важную для автора идею. Поэтому она больше сообщает о мировоззрении автора и целях его творчества, чем о реальной действительности.
Смысл ее плакатно ясен и однозначен. В ней Некрасов прибегает к авторитету христианской религии для утверждения своей идеи о необходимости революционного насилия. «Притчу о Кудеяре, призывавшую к кровавой расправе с царизмом, он так удачно замаскировал предварительным текстом о богомольцах и странниках, а также пародийно-набожным тоном всего изложения, что цензура, многократно кромсавшая “Пир — на весь мир”, никогда не высказывала никаких возражений против этих крамольных страниц...»71
Господу богу помолимся, Древнюю быль возвестим, Мне в Соловках ее сказывал Инок, отец Питирим.
Итак, читателю предлагается не что иное, как «быль» из уст монаха, духовного лица. У разбойника Кудеяра, совершившего множество злодеяний, Господь пробудил совесть: тот раскаялся, распустил свою шайку, отдал имущество церкви, совершил паломничество к гробу Господнему. Но так велики его грехи, что ничто ему не помогает и совесть продолжает его терзать. Наконец, Бог сжалился над убийцей и через «угодника» наложил на него епитимью: он должен ножом, которым убивал свои жертвы, срезать огромный дуб, «только что рухнет дерево, цепи греха упадут».
И дерево падает, в конце концов, но не от ножа раскаявшегося грешника, а по воле Бога, простившего Кудеяру все его преступления за убийство еще одного человека, пана Глуховского. Мораль притчи, в согласии с жанром, очевидна: нет в мире преступления, которое нельзя искупить, уничтожив дворянина-помещика.
71 Чуковский К. Мастерство Некрасова. — М. , 1955. — С. 686.
1. Период социального реализма (1845—1880)
112
Разумеется, Некрасов принял меры, чтобы поступок Кудеяра можно было нравственно оправдать, для чего ему, однако, пришлось впасть в явное преувеличение. Он изобразил пана неправдоподобным злодеем, вложив в его уста слова, с которыми тот обращается к разбойнику, ставшему схимником:
Жить надо, старче, по-моему: Сколько холопов гублю, Мучу, пытаю и вешаю А поглядел бы, как сплю!
Конечно, помещики секли крестьян, и рукоприкладство было явлением привычным (вспомним хоть Н. Ростова в «Войне и мире»), но помещики, постоянно пытавшие (а у Некрасова так: «пытаю» —
внастоящем времени) и вешавшие своих мужиков, — из области идеологических фантазий.
Услышав признание пана, Кудеяр «бешеный гнев ощутил», что представляется психологически совершенно неправдоподобным. Как лютый злодей, загубивший множество человеческих жизней, способен разгневаться на такого же, как он, преступника? Если же он был уже не разбойник, а инок, отшельник, кающийся грешник, то тем более мог испытать не гнев, а только жалость к собрату по несчастью.
Если мы поверим автору и сочтем возмущение бывшего разбойника действительным чувством, то тогда его надо признать невиданным нравственным уродом, несравненно худшим, чем он был
впору своей разбойничьей жизни. Убивать ради денег, как делал разбойник Кудеяр, конечно, преступно, но убить, чтобы спасти свою душу и искупить грехи, еще преступнее, страшнее и омерзительнее.
Для русских писателей XIX века было характерно ясное понимание цели своего искусства. Некрасов не был исключением, он сознавал себя идеологическим поэтом и подчинил свою поэзию служению политическим целям, которым придал статус максимально абсолютный. Его концепция искусства была остро полемичной и агрессивной, претендующей на абсолютную истину, отступник от которой подвергался жестокому обвинению в эгоизме и равнодушии к Родине. Она послужила идейной основой политики власти в СССР в области искусства и отношения к художникам. Не может быть никакого сомнения, что авторы печально известного постановления ЦК 1946 года, грубо изругавшего А. Ахматову и М. Зощенко, выросли, воспитывались и получили свое представление об искусстве из поэзии Некрасова.
1. Период социального реализма (1845—1880)
113
Его программное «Поэт и гражданин» стало легендарным, благодаря отдельным афористичным строкам, сидевшим, как гвозди, в сознании нескольких поколений. Некрасов, видимо, хотел с полемической целью связать свое стихотворение с традицией и написал его в форме диалога, подобного известным произведениям Пушкина и Лермонтова.
С Пушкиным Некрасов ведет прямой спор, его Гражданин читает знаменитые пушкинские строки:
Не для житейского волненья, Не для корысти, не для битв, Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв.
И в ответ на восхищенную реплику Поэта признается:
И я восторг твой разделяю, Но, признаюсь, твои стихи Живее к сердцу принимаю.
Странная логика. Как это возможно — испытывать «восторг» к одним стихам, а другие принимать «живее к сердцу»? Разве восторг не означает предельно живые чувства, выше которых не бывает?
Поэт резонно замечает, что если Гражданин предпочитает его стихи пушкинским, то, следовательно, ставит его выше Пушкина. Нет, по мнению Гражданина, Пушкин гений, а Поэт пишет плохо, «его поэмы бестолковы, элегии не новы», «стих тягуч». Все дело в том, что сейчас нет великого поэта, и потому собеседник Гражданина заметен и интересен, но опять же, как понять, что стихи Поэта все же принимаются «живее к сердцу»?
Складывается впечатление, что Некрасов хочет, но не может сказать прямо, по-писаревски, что стихи Пушкина устарели, не может, поскольку сам поэт, потому виляет, недоговаривает, перескакивает с одного предмета на другой и постоянно противоречит себе:
Нет, ты не Пушкин. Но покуда Не видно солнца ниоткуда, С твоим талантом стыдно спать.
Гражданин уже забыл, что стихи Поэта принимал «живее к сердцу», чем пушкинские, и высказывает совсем другую мысль: пока нет гения, подобного Пушкину, сойдут и стихи Поэта, с талантом которого «стыдно спать». А дальше идет уже совершенно еретическая мысль, никак не совместимая с поклонением Пушкину:
1. Период социального реализма (1845—1880)
114
Еще стыдней в годину горя Красу долин, небес и моря
Иласку милой воспевать.
Вотсутствие великого поэта стыдно не писать, но «еще стыдней» писать стихи о любви и природе, то есть на вечные темы мировой лирики.
Мысль Некрасова становится еще более противоречивой, если вспомнить, что Пушкин создавал чистую лирику, далекую от злобы дня, во времена более мрачные, чем некрасовские.
Впервоначальном варианте вместо «Будь гражданин! Служи искусству» была строка «Служи не славе, не искусству», вызвавшая недоумение Тургенева, предположившего здесь опечатку и считавшего, что вместо «не», надо читать «но»: «Служи не славе, но искусству». Некрасов тургеневскую редакцию не принял, хотя все же строку заменил, но мысль о том, что надо служить обществу, Родине, а не искусству, осталась в другом месте стихотворения:
Пускай ты верен назначенью,
Но легче ль Родине твоей...
Так говорит Гражданин Поэту. Совершенно, по сути дела, абсурдное противопоставление. Чтобы служить «общему благу», инженеру, учителю, врачу, милиционеру надо только хорошо исполнять свою работу, то есть быть верным своему «назначенью». А вот поэту необязательно быть хорошим поэтом, так как Родине не легче от его верности своему призванию.
Несмотря на все оговорки, противоречия, читатели поняли Некрасова правильно. Все должно быть принесено в жертву борьбе за счастливое будущее народа: искусство, религия, наука и даже, как показала история, сам народ.
Мы не случайно так подробно остановились на «Поэте и Гражданине», не из верности тенденции, не из субъективного намерения «разоблачить» его автора, а в силу объективных причин. Стихотворение было программным для Некрасова, в нем он изложил принципы, которым следовал в своем творчестве, хотя и не всегда, что тоже показательно. Но, главное, в стихотворении представлен образ мыслей, особая логика, которые стали господствующими в русском обществе, подчинившими большинство и потому превратившимися в реальную историческую силу. Не мы, а сама история придала такое значение «Поэту и Гражданину».
В работе «Этика нигилизма» С. Франк еще в 1909 году обратил внимание на ту особую черту русского общественного сознания, которая была присуща Некрасову и в его лице нашла своего глаша-
1. Период социального реализма (1845—1880)
115
тая. В статье русский философ размышляет и дает свой ответ на самый насущный, острый и страшный вопрос, над которым ломали голову все русские философы и писатели в эмиграции после революции 1917 года и гражданской войны и к которому многие обратились уже после событий 1905—1907 годов. В самой России публично обсуждать его стало возможным только с конца 1980-х годов, когда страна обрела свободу слова. И, по сути, до сих пор этот страшный вопрос остается главным в духовной, политической и государственной жизни России, и от его решения зависит ее будущее.
Вопрос этот такой: почему борьба за свободу и народное благо, породившая новый государственный строй, привела не к уничтожению пороков, грехов и злодеяний старого монархического режима, а к чудовищному их увеличению?
Свобода была подавлена во всех формах общественной и личной жизни: не было свободы ни собраний, ни союзов, ни демонстраций, ни слова, ни совести, ни вероисповедания, ни выбора местожительства. В стране победившего социализма в ХХ веке властью, считавшей себя главой мирового прогресса, было восстановлено крепостное право; в невиданных в мировой истории масштабах использовался рабский труд миллионов заключенных — собственных граждан. Через 2000 лет после рождения Христа в стране, объявившей себя самой прогрессивной в мире, возник отвратительный языческий культ поклонения вождю. Если верить не словам, а делам, надо признать, что новый режим был реакционнее старого.
В. Набоков, пытаясь разобраться в причине культурного и духовного упадка, происшедшего в России, писал в романе «Дар»: «Или в старом стремлении “к свету” таился роковой порок, который по мере естественного продвижения к цели становился все виднее, пока не обнаружилось, что “свет” горит в окне тюремного надзирателя, только и всего? Когда началась эта странная зависимость между обострением жажды и замутнением источника? В сороковых годах? В шестидесятых? И “что делать” теперь?»72.
С. Франк называет «роковой порок», он видит его в нигилизме русского общества. «Под нигилизмом, — писал он, — я разумею отрицание или непризнание абсолютных (объективных) ценностей»73.
Такое непризнание и его обоснование мы и находим в идеологическом варианте социального реализма Некрасова и Чернышевского. Мысль «Поэта и Гражданина»: служить надо не искусству, а народному благу, — и есть проявление и оправдание нигилизма.
72Набоков В. Дар. — Омск, 1992. — С. 188.
73Франк С. Этика нигилизма // Сочинения. — М., 1990. — С. 85.
1. Период социального реализма (1845—1880)
116
«Народному благу» был придан характер абсолюта, в жертву которому можно и нужно принести все высшие проявления человеческого духа: искусство, философию, науку, которые должны быть подчинены не собственным внутренним законам, а внешнему постороннему велению, которое в действительности оказывается произволом власти, присвоившей себе монопольное право судить о том, что полезно, а что вредно народу и обществу. Религия закономерно и последовательно искоренялась, поскольку постоянно напоминала человеку о высших запросах духа и говорила о тщете земных ценностей.
Наконец, во имя общего блага отрицалась нравственность, не признавалась абсолютность ее требований, законов и запретов. Все, что полезно революции, нравственно. «Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата»74.
Что это означало на практике? Нет ничего недопустимого из того, что служит интересам классовой борьбы. Это ведь не просто теория, голые слова, но руководство в практической деятельности. Полезно, нужно для победы расстрелять детей — их расстреливают без малейших колебаний: так поступили с царской семьей. Нужно взять заложников, то есть невинных людей, не участвующих в борьбе против Советской власти, их берут и расстреливают. Но так, скажут, было необходимо действовать в условиях жесточайшей войны, ради освобождения рабочих и крестьян от эксплуатации. Допустим. Но вот почти через десять лет после окончания Гражданской войны, когда были уничтожены эксплуататорские классы, когда не стало единственного источника всякого зла — старого режима, власти помещиков и капиталистов, под опекой и водительством родного рабоче-крестьянского правительства, в мирное время, без эпидемий, в среднеурожайные 1932—1933 годы вымирает по крайней мере семь миллионов крестьян75. Причин их казни голодом, конечно, много, и мы не возьмемся их исследовать, но, думается, не
ошибемся, если скажем, что без нравственности, подчиненной вполне интересам классовой борьбы пролетариата, подобное не могло произойти. Язык без костей, нет никакого сомнения, что найдутся
виртуозы слова, которые подведут под людоедскую политику уничтожения собственного народа не только разумное, но и благородное основание. Из такой возможности становится ясно, почему
74Ленин В.И. Задачи союзов молодежи // Теория насилия. — М., 2007. —
С.247.
75Точных цифр никто не знает, возможно, они засекречены.
1. Период социального реализма (1845—1880)
117
нравственные нормы носят божественный абсолютный характер. Нельзя убивать. Когда? Никогда. Кого? Никого. Нельзя красть. У кого? Ни у кого. Предвижу возражения. Люди и крадут, и убивают, и прелюбодействуют, и клянутся. Так есть и будет. Не могу не согласиться с очевидной истиной. Но хочу обратить внимание на существенное, принципиальное различие. Одно дело — убивать, лгать, красть и при этом сознавать, что это плохо, это грех, преступление, и совершенно другое — совершать зло и считать, искренне верить, что делаешь хорошее дело, почетное, похвальное и даже святое, как, видимо, полагали люди, стрелявшие в царских детей.
«Святость», «святое» — не пустые слова, они выражают особо высокую ценность, верность которой порождает у человека, может быть, высшую духовную энергию и неколебимую уверенность в своих действиях. И когда «святыми» называют преступления, им предела нет. Признание обществом абсолютной ценности, несводимой к временным целям, все же при всех неизбежных в исторической жизни грехах и преступлениях создает некоторый ограничитель, не позволяющий прибегать к любым средствам, таким, как расстрел детей, совершаемый государством. Кстати, случай, кажется, единственный в новой истории.
Все мы скоры на руку, когда дело доходит до обвинения других,
ипотому следует хорошенько разобраться и постараться найти истоки преступлений власти.
Приведу цитату С. Франка, не только как плодотворную и верную мысль, но и как историческое свидетельство о настроении и менталитете русского общества в начале ХХ века: «Кто любит истину или красоту, того подозревают в равнодушии к народному благу
иосуждают за забвение насущных нужд ради призрачных интересов
изабав роскоши; но кто любит Бога, того считают прямым врагом народа»76.
Слова эти были написаны в 1909 году, и в их справедливость невозможно не поверить, поскольку они оказались пророческими
ив них предсказана судьба веры, церкви и духовного сословия в России. Оказывается, ЧК действовала в согласии с понятиями большинства русского общества, которое сформулировало и вынесло приговор: «верующие — враги народа», а большевики только привели его в исполнение.
Не какие-то заговорщики, тайные злые силы, а идеология, сложившаяся на глазах у всех, стала одной из причин массовых
76 Франк С. Этика нигилизма // Сочинения. — М., 1990. — С. 84.
1. Период социального реализма (1845—1880)
118
преступлений, дав им обоснование и оправдание. Сила идеологии была в признании ее большинством за истину в последней инстанции, непререкаемую и абсолютную, потому и действовала она так эффективно.
Разумеется, и другая сторона — старый режим, дегенерирующая власть, привилегированное сословие дворян, давно потерявшее право на свои преимущества, вложили немалый вклад в дело всеобщего раздора и гражданской войны. Но мы занимаемся историей русской литературы XIX века и в ней ищем ответы на проблемы нашего времени, и потому нас интересует роль идей, которые она содержала и обсуждала.
Несомненно, жертвы, которые требовала революция, были возможны только благодаря максимально абсолютной цели — всеобщего счастья на земле, которое заведомо недостижимо, так как очевидно, что никакое общество, никакая власть не может гарантировать счастье, не только что всем, но даже одному человеку. Вера в революцию была иррациональна и вопреки своим декларациям находилась в противоречии с законами разума, принципами истинного просвещения и науки. Это был, по верному слову Бунина, «великий дурман».
Наука не занимается обещаниями, это назначение идеологии, представляющей собой смешение правды и лжи, реализма и утопии. Мы ищем причину трагических событий прошлого где угодно, только не там, где она на самом деле находится, а именно — в наших головах.
Без веры большинства в скорое установление вследствие революции рая на земле не могла произойти Гражданская война 1917— 1923 годов, унесшая 15 миллионов жизней.
От того, что и как мы думаем, зависит будущее страны, и русская литература XIX в. учит нас и своими прозрениями и своими ошибками.
Меньше всего мне хотелось бы выступать в роли обвинителя русских писателей; их опыт убеждает нас в опасности и неплодотворности такой позиции. Несомненно, Некрасов и Чернышевский проповедовали ошибочную теорию, но ведь ее разделяла с ними бо´льшая часть общества, и не только в России, но и во всем мире. Уверен, что они искренне хотели добра. За процветание России и счастье народа Чернышевский пожертвовал жизнью.
Наше дело не в том, чтобы разоблачить и заклеймить, а в том, чтобы разобраться, в чем они были правы, а в чем нет, какая логика привела их к ошибкам, не их личным, а общим мировым. Обвинять во всех грехах и бедах революционеров, рисовать их сплошной чер-
1. Период социального реализма (1845—1880)
119
ной краской, превращая в носителей абсолютного зла, — не означает ли это пойти их дорогой? Мы в начале раздела говорили о том, что Некрасов никогда не сомневался в истинности своих идей, но признать его цельным человеком все же нельзя, ему было свойственно глубокое противоречие: между служением революции и поэзией.
Мне борьба мешала быть поэтом, Песни мне мешали быть бойцом.
Замечательное признание (в нем одна из ярких примет эпохи), и, по существу, в нем невольно выражено согласие со взглядами Фета (антагониста Некрасова), Тютчева, Пушкина на поэзию.
Пушкин в «Памятнике» разрешил проблему совмещения верности поэта своему призванию и любви к народу. Ему дорого было народное признание, он гордился им и тем, что в свой «жестокий век» «восславил Свободу» и «милость к падшим призывал», но подчинял свою поэзию не служению народному благу, а Богу: «Веленью божьему, о Муза, будь послушна...»
Творчество Пушкина лучше всего подтверждает его правоту: ни один наш поэт не может сравниться с ним по тому великому дару, который он принес своей Родине и народу, но это произошло именно потому, что он был свободным поэтом, верным своему призванию, и никогда не «наступал на горло собственной песне», и потому ей ничто не мешало.
Творчество Некрасова как система, как целое потеряло свою актуальность вместе с исторической целью, ради достижения которой и была создана. Но отдельные его стихотворения живут и, видимо, будут жить долго, приобретая в новом историческом контексте новое звучание, новый смысл. Таково великое свойство истинной поэзии. До сих пор поют народные песни на стихи Некрасова: «Тройку», «Меж высоких хлебов...», «Коробейников». Им почти полтора века. Уже этого одного достаточно, чтобы разрешить давний спор и опровергнуть критиков Некрасова (а их было немало), отказывавших ему в праве называться поэтом.
Несомненно, останутся в национальной памяти образы людей из народа: и Влас («В армяке с открытым воротом...»), и Иван («Эй, Иван!»), и дед Мазай, и крестьянские дети. Невозможно представить, что когда-нибудь будут забыты стихи о русской крестьянке, той, которая
Коня на скаку остановит, В горящую избу войдет.
1. Период социального реализма (1845—1880)
120
Эти строчки вдохновили поэта ХХ века Н. Коржавина на замечательные стихи, свидетельствующие о жизненности поэзии Некрасова:
Акони все скачут и скачут,
Аизбы горят и горят.
Количество свойств, качеств, черт, по которым оценивают литературу, бесконечно, и потому она неисчерпаема.
Мы в своей книге ставили определенную задачу — раскрыть своеобразие поэзии Некрасова как целостной системы, подчиненной революционной идеологии, увидеть ее место в русской литературе XIX века, определить ее влияние на общественное сознание и на историю. Но Некрасов вошел навсегда в русскую поэзию через многообразное влияние, которое мы не намеревались и не могли обрисовать в полной мере, но кратко сказать о нем в заключение настоящего раздела считаем необходимым.
Некрасов ввел в русскую поэзию «городскую» тему, первым почувствовал и передал в своих стихах своеобразную эстетику современной городской жизни. Он расширил поэтическую лексику и стал применять в своих стихах слова, считавшиеся сугубо прозаическими, он был создателем новых поэтических жанров77. Некрасов обогатил русский стих новыми интонациями, он расширил возможности поэзии применением фольклорных мотивов и приемов. И, наконец, его достижениями воспользовались и у него учились многие русские поэты, среди которых были и такие выдающиеся и разные, как А. Блок и А. Твардовский, а это несомненный факт продолжающейся жизни поэзии Некрасова.
Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
(1828 — 1889)
Своего апогея основные тенденции социального реализма безусловно достигли в романе Чернышевского «Что делать?», который
фактически занял центральное место в литературе 60—70-х годов. Он никого не оставил равнодушным, всех задел за живое и породил целую антинигилистическую литературу, куда относятся произведения и второстепенных авторов (Клюшникова, Авенариуса, Вс. Крестовского), и таких классиков, как Л. Толстой, Достоевский, Гончаров, Лесков.
77 Чуковский К. Мастерство Некрасова. — М., 1955. — С. 222.