История русской литературы. Вторая половина XIX века. Учебное пособие
.pdf
1. Период социального реализма (1845—1880)
141
«Под нами» также безмолвны могилы, «немые гроба». Первое положение представляется ясным, но как понять второе? Что значит безмолвие, немота могил? Дело в том, что человек всегда жил двойной связью: с богами, располагавшимися вверху, на небе, и с ушедшими навсегда из этого мира дорогими и близкими людьми. Связь эта осуществлялась в чувстве, которое вызывала в живущих память об умерших. В этом смысле могилы никогда не были немыми. То особое чувство, которое возникает у человека в общении с умершими, мы находим и в поэзии. Оно прекрасно передано Фетом:
Еще колеблясь и дыша Над дорогими мертвецами,
Стремлюсь куда-то, вдаль спеша, Но встречу с тихими гробами Смиренно празднует душа.
Здесь уместно вспомнить и известные строки Пушкина:
Но как же любо мне Осеннею порой, в вечерней тишине,
Вдеревне посещать кладбище родовое...
Встихотворении Тютчева человек одинок в мире, глухом и немом, он как будто потерял всякое отношение к жизни и смерти и должен заново вырабатывать его. На что же он может надеяться?
Первый голос совершенно безнадежен, но сравнивая две части стихотворения, мы видим сдвиг, открывающий смысл жизни: он в победе человека, очевидно, над собой, поскольку Рок непобедим. Но такова высшая участь человека, которой завидуют боги Олимпа. Как справедливо заметил Блок, это «дохристово» понимание человека и его жизни. У Тютчева в мире царит природа:
Поочередно всех своих детей, Свершающих свой подвиг бесполезный, Она равно приветствует своей Всепоглощающей и миротворной бездной.
Это строки из стихотворения «От жизни той, что бушевала здесь...» (1871), написанного через двадцать лет после «Двух голосов». Они свидетельствуют о прочности мысли поэта. Но мировоззрение Тютчева было противоречиво и в нем уживались разные, казалось бы, несовместимые взгляды. Он сознавал свою двойственность как болезнь:
О, вещая душа моя, О, сердце, полное тревоги —
О, как ты бьешься на пороге Как бы двойного бытия!
1. Период социального реализма (1845—1880)
142
«Вещая», то есть мудрая душа — эту строку легко понять неправильно, как «нескромное» заявление поэта о своем особом даре. На самом деле Тютчев говорит о мудрости души, а не ее носителя. Душа знает то, что скрыто от человека. В глубинной сущности своей он стремится к истине, которую он не готов принять, потому его удел — «двойное бытие». Поэт страдает от двойственности, его душа — «жилица двух миров», но жаждет она христианской веры:
Пускай страдальческую грудь Волнуют страсти роковые — Душа готова, как Мария, К ногам Христа навек прильнуть.
Тютчев в двойственности, противоречивости видел не свой, личный, особый удел, а черту эпохи, о чем и сказал в стихотворении «Наш век»:
Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует...
Он к свету рвется из ночной тени И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит...
Исознает свою погибель он,
Ижаждет веры... но о ней не просит.
Не скажет ввек, с молитвой и слезой, Как ни скорбит перед замкнутой дверью: «Впусти меня! — Я верю, боже мой! Приди на помощь моему неверью!..»
Современный человек не просто страдает от безверья, он сознает причину своей тоски и погибели, но спастись не может, потому что для этого надо обратиться к Богу с просьбой о помощи, то есть надо поверить. Стихи Тютчева открывают глубину и сложность проблемы веры для человека его времени. Так называемый «нигилизм», оказывается, был участью не только разночинцев, резавших лягушек в поисках истины, но всего общества. Ведь от неверия страдал и Андрей Болконский, признававшийся себе: «Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: “Господи, помилуй меня! ”» Обратим внимание: «ежели бы мог сказать», но не не хочет, а не может: «Не скажет ввек с молитвой и слезой...»
А разве сам Тургенев, первым не только в России, но и в Европе написавший о «нигилизме», не утверждал в «Призраках» и «Довольно», что нет ничего в человеческой жизни и в мире, достойного
1. Период социального реализма (1845—1880)
143
любви и почитания? Это тоже форма нигилизма. С тютчевской характеристикой эпохи соглашался и Достоевский: «Я — дитя века, дитя неверья и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки»104.
Принимая во внимание «Наш век», начинаешь лучше понимать причину необыкновенного успеха, выпавшего на долю «Что делать?» в русском обществе. В атмосфере сомнений, колебаний, разочарований многие, особенно среди молодежи, нашли веру в идеях социализма и революции, проповедуемых Чернышевским.
И Толстой, переживавший неоднократно разочарование в своих взглядах и упорно искавший всю свою жизнь Бога, такое же «дитя века», как и атеист Чернышевский, как и атеисты совсем на другой манер — Фет и Тургенев, как и сомневающийся Тютчев, как и, несмотря ни на что, горячо верующий Достоевский.
Все они «спасались» по-своему, что и составляет примечательную черту века. Века величайшего, невиданного в истории человечества разрушения старых форм жизни и рождения новых. Века, который можно назвать «веком революций» по его отличительной черте: кажется, ни одна эпоха в истории человечества не знала такой профессии — революционер. Она появилась в XIX веке и пользовалась в целом огромным уважением и даже почитанием. Сейчас
революция и ее деятели не в почете, не в моде, что, конечно, никак не может стать основанием для того, чтобы не говорить о них. На-
ступила новая эра в жизни человечества, но понять мы ее можем, исследуя предшествующую, историческое содержание которой определялось революцией и борьбой с нею. Разумеется, описать
вполном объеме происшедшие изменения мы не можем, а потому укажем только на одно: Европа из монархической превратилась
вреспубликанскую. Если XIX век жил мечтой и борьбой за лучшее государственно-общественное устройство, за новые формы организации труда и распределения материальных благ, то современность уже не имеет идеала социального строя. Очень верно то, что у либеральной демократии сегодня нет реального конкурента, у человечества нет социального идеала будущего, что, конечно, сказывается на всей его духовной жизни.
Тютчев был глубоким и умным наблюдателем происходящего на его глазах исторического процесса, создавшего современный мир, и благодаря его особой позиции ему удалось лучше, чем кому бы то ни было, разглядеть некоторые силы и тенденции, определившие судьбу России и продолжающие свое воздействие до сих пор.
104Достоевский Ф.М. Письмо Н.Д. Фонвизиной от 20 февраля 1854 г.
//Собр. соч.: В 30 т. — Т. 28. — Кн. 1. — С. 176.
1. Период социального реализма (1845—1880)
144
Тютчев был убежденным монархистом, и зрелище распада традиционного строя воспринималось им трагически, как мировая катастрофа, что обострило его взгляд и позволило осознать роковой порок самодержавия, неизбежно ведущий его к неотвратимой гибели и во многом предопределивший страшные события русской революции 1917 года и Гражданской войны. Его мысль, несомненно, заслуживает особого доверия и внимания, поскольку принадлежит человеку выдающегося ума, хорошо осведомленному и не заинтересованному в мрачных прогнозах на будущее русской монархии, как, к примеру, революционеры и либералы.
У Тютчева, как у человека XIX века, была своя мечта о счастливом будущем. Чернышевский видел его в социалистической утопии, Достоевский — в теократической, когда государство обратится
вцерковь, Тютчев лелеял мысль о создании огромной Российской империи с тремя столицами: Москвой, Римом и Константинополем, которая займет территорию от «Нила до Невы, от Эльбы до Китая, от Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная». «Непостижимо, как мог Тютчев верить в реальность такой чудовищной утопии, до какой не додумывался ни один из самых крайних панславистов! Но он вполне искренне верил в нее»10553, — пишет правнук Тютчева и известный его исследователь.
Но XIX век был веком утопий, и следует задаться вопросом: какая империя представлялась поэту? — Не империя Николая I с ее духом казармы, ненависти к свободе и мыслебоязни, а империя «мира и прогресса под сенью свободы»106 — воспользуемся (с надеждой не погрешить против истины) словами Тютчева, сказанными им по другому поводу.
Даже удивительно: формула «страна мира и прогресса» стала
вХХ веке чуть ли не обязательной для всякого политического деятеля. Но ее неслучайность у Тютчева подтверждается, в частности, его политическими симпатиями и антипатиями. Он писал о «чудовищной тупости» Николая I, был поклонником Петра, который «завоевал нам Просвещение», и его подвигов «во имя Правды и Науки», ставил в заслугу Александру I то, что
Он рабский образ сдвинул с человека И возвратил семье меньшую братью.
Просвещение, Правда, Наука были в устах Тютчева не риторическим пустозвонством, не кимвалом бряцающим, а действитель-
105Пигарев К.В. Ф.И. Тютчев и его время. — М., 1978. — С. 189.
106Тютчев Ф.И. Указ. изд. — Т. 2. — С. 252.
1. Период социального реализма (1845—1880)
145
ными ценностями. Да, он искренне верил в особую, великую миссию России, и чем сильней была его вера, тем с большим чувством «тоски и ужаса» он сознавал, насколько самодержавие непригодно к выполнению исторических задач страны.
Главным, фундаментальным пороком власти в России Тютчев считал то, что она «на деле безбожна» (курсив Тютчева. — В.Л.). И опять же это — не пустая фраза, а слово «безбожна» — не просто почти бессодержательная негативная оценка, продиктованная минутным настроением, а точно выраженная, наполненная конкретным смыслом мысль. «...Ибо неминуемо становишься безбожным, если не признаешь существование живого непреложного закона, стоящего выше нашего мнимого права, которое по большей части есть не что иное, как скрытый произвол»107.
А власть в России «не признает и не допускает иного права, кроме своего», а оно «исходит не от Бога, а от материальной силы самой власти»108.
Власть, таким образом, превращается из средства достижения цели в самоцель, что оказывается гибельным для нее же самой. Она, отстаивая свою абсолютность, начинает бороться с мыслью, которая есть не что иное, как основная человеческая способность, обеспечивающая жизнь. Власть всячески притесняет и запрещает то, что должна всемерно поддерживать.
Под впечатлением известий о поражении русских войск в ходе Крымской кампании Тютчев пишет: «Подавление мысли было в течение многих лет руководящим принципом правительства. Следствия подобной системы не могли иметь предела или ограничения — ничто не было пощажено, все подвергалось этому давлению, всё и все отупели»109.
Итак, власть систематически занималась деятельностью, неуклонно способствующей саморазрушению страны. Тютчев, принадлежавший к высшему кругу русского общества, пытался повлиять на правительственную политику. Пользуясь личным знакомством, он обращается к министру иностранных дел А.М. Горчакову и предлагает ему свои услуги для установления сотрудничества власти с печатью. Дело в том, что придворные круги, вследствие своих австрофильских настроений, навязывали министру, в сущности, «антинациональную политику», что ничуть не удивительно, по-
107Там же. — С. 184.
108Там же.
109Тютчев Ф.И. Указ. изд. — С. 167—168.
1. Период социального реализма (1845—1880)
146
скольку и во дворце, по признанию Тютчева, «единственное, что совершенно отсутствует, это — русская точка зрения»110.
Тютчев убеждает Горчакова в необходимости для правительства опереться в борьбе с антирусскими планами на общественное мнение, которое он называет «великим», поскольку у власти нет «другой точки опоры, другого средства противодействия <...> Но для этого нужно разрешить ему высказаться и даже вызывать его на это»111. Но вот этого-то русская власть не могла сделать, кажется, ни при каком условии. Она защищала свой абсолютизм и потому не хотела допустить действовать какую-то независимую силу, пусть даже отстаивающую национальные интересы.
Абсурдность, к которой приходит власть, находящаяся в состоянии перманентной войны с разумом своей страны, порой достигает поражающей воображение степени. Тютчев в одном из писем рассказывает, как русское правительство поступает даже против своих интересов, опасаясь общественного мнения стран, воюющих с Россией!
Русской печати было запрещено говорить о пиратской войне англичан у наших берегов, а в официальном бюллетене не решились сказать о действительных потерях неприятеля. «А когда этих идиотов спрашивают о причине всей этой сдержанности, они вам говорят, что это для того, чтобы не раздражать общественного мнения»112. Выражению собственного общественного мнения всячески препятствовали, а с общественным мнением Запада считались и тем самым признавали его силу и правоту, даже когда ее не было.
История России, с 1825 до 1917 года, — это история борьбы власти с революцией, которая велась исходя из принципа, сформулированного бессмертным Фамусовым:
Ученье — вот чума, ученье — вот причина, Что нынче пуще, чем когда, Безумных развелось людей, и дел, и мнений.
Поэтому мысль вообще была у власти под подозрением, и она всячески притесняла, лишала прав и преследовала не только печать «подрывную», леворадикального толка, но и ту, которая стремилась противостоять революции и была верна монархическому принципу.
Так, на протяжении четверти века правительство делало все, чтобы не дать славянофильским изданиям И. Аксакова бороться
110Там же. — С. 204.
111Там же. — С. 191.
112Там же. — С. 171.
1. Период социального реализма (1845—1880)
147
с идеалами революции и помогать ему (правительству). Тютчев разделял во многом взгляды своего зятя (И. Аксакова), следил за его деятельностью и увидел глубокую причину роковой и парадоксальной вражды власти к печати, не только лояльной к ней, но, по существу, и защищающей ее: «Есть привычки ума, под влиянием коих печать сама по себе уже является злом, и, хотя бы она служила власти, как это делается у нас — с рвением и убеждением, — но в глазах этой власти всегда найдется нечто лучшее, чем все услуги, какие она ей может оказать: это — чтобы печати не было вовсе»113.
Если революционеры искали слабости системы, чтобы разрушить, то Тютчев все делал для того, чтобы сохранить ее, что сделало его критику самобытной, более глубокой и, как нам представляется, более актуально долговечной. Тютчев пророчески предсказывал беды стране, неизбежно следующие из политики «подавления мысли»: «Содрогаешься при мысли о жестоких испытаниях, как внешних, так и внутренних, через которые должна пройти бедная Россия, прежде чем покончит с такой прискорбной точкой зрения»114.
Он обнаруживает опасность, угрожающую монархии, в ее «привычках ума», в прочных, устоявшихся, переходящих из поколения в поколение убеждениях, гибельных для нее, но от которых отказаться она не может. Это то, что сейчас называют «менталитетом» и что демонстрирует удивительную живучесть и способность сохраняться, казалось бы, в совершенно иных условиях и перебираться из одной эпохи в другую, из общества и государства с одним строем в государство и общество, возникшие на их развалинах.
Покончили ли у нас в стране с той «прискорбной» привычкой мысли, о которой писал Тютчев? Коммунисты придавали исключительно важное значение печати, но вся она целиком служила власти, критика которой не допускалась ни в каком виде, ни при каких обстоятельствах, абсолютно. Это был только «улучшенный» вариант подавления свободы слова, а значит, и мысли.
Коммунистической власти в России, как и самодержавию, была свойственна «органическая неспособность к самоограничению»115, и отсюда неизбежно следует война с мыслью, принимающая разные формы. В СССР она велась с дьявольской энергией, превосходящей намного ту, что мы наблюдаем в царской России. Николай I мог бы только позавидовать ее размаху и масштабам.
113Тютчев Ф. И. Указ. изд. — Т. 2. — С. 220—227.
114Там же. — С. 227.
115См.: Федотов Г.П. Судьба и грехи России. — С.Пб., 1991. — Т. 1. —
С.130.
1. Период социального реализма (1845—1880)
148
Тема эта — неисчерпаема и вряд ли когда дождется своего исследования. А потому только два общеизвестных, но недостаточно осмысленных факта: разгром генетики, выразившийся в преследовании ученых, запрете исследований и убийстве великого ученого Н.И. Вавилова (он умер от истощения в тюрьме), и объявление кибернетики буржуазной лженаукой.
Все те нелепости, что проделывала царская власть в России с печатью, и те чудовищные эксцессы мракобесия с генетикой и кибернетикой, которые организовали пришедшие на смену самодержавию коммунисты, имеют один источник, точно указанный Тютчевым, — «безбожная власть», то есть власть, не считающая нужным подчинять себя ничему, ничего не признающая выше себя. Такая власть неизбежно будет враждебна просвещению в истинном смысле этого слова, в чем — ее проклятие и смертный приговор.
Известно высказывание: власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Подтверждение этой давно уже прописной истины мы найдем у Тютчева. Он, прекрасно знавший высший круг чиновников и придворное общество, в своих письмах дал им уничтожающую оценку, которая по резкости не уступит инвективам Салтыкова-Щедрина. Тютчев во время Крымской войны, ужаснувшей его бездарностью власти, пишет о «беспримерной посредственности этих людей»116. «Это война кретинов с негодяями»117, — заключает он. «Я, право, не знаю, стояло ли когда-нибудь во главе какого бы то ни было общества что-либо столь же посредственное в отношении души, характера и ума, как то, что стоит во главе нашего»118.
«Но что действительно тревожно, что выше всякого выражения, это — глубокое нравственное растление среды, которая окружает у нас правительство...»119 «...Высшие классы, та среда, которой живет и питается правительство, давно уже перестали принадлежать ей (стране. — В.Л.) из-за своего жалкого воспитания»120. «В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию»121.
Естественно, возникает вопрос, в чем причина такого бедственного для страны интеллектуального и нравственного состояния ее элиты? Что же, Россия была так безнадежно бедна талантли-
116Тютчев Ф.И. Указ изд. — Т. 2. С. 159.
117Там же.
118Там же. — С. 190.
119Там же.
120Там же. — С. 215.
121Там же. — С. 220.
1. Период социального реализма (1845—1880)
149
выми и честными людьми? В русской литературе мы найдем ответ и на этот вопрос.
Грибоедов показал в своей, к сожалению, бессмертной комедии, как, по какому принципу формировалось высшее русское общество:
внем было не счастье, как должно быть, а горе от ума. В здоровом обществе поощряются обеспечивающие его жизнь человеческие качества: ум, талант, способности, честность. За них жалуются награды, чины, деньги. А в фамусовском обществе что открывает дорогу к почету и богатству? Прежде всего и главным образом раболепие, низкопоклонство, лесть, то есть то, что разрушает общество, грозит ему гибелью. Незабвенный Максим Петрович кого выводит в чины? Таких же, как он, не слуг государства, а холуев власти, которые не служили, а прислуживались.
Действовавшая система, которую справедливо назвать системой обратного отбора, и породила с неизбежной закономерностью то общество, которое поражало Тютчева своим скудоумием, непатриотичностью и отсутствием совести.
Можно было бы и не говорить в учебнике для студентов о таких очевидных и простых вещах, которые им должны были растолковать в школе, если бы не некоторые особые выверты ума нашего современного общества, видимо, порожденные тоталитарным прошлым. В советскую эпоху истины носили непреложный, догматический характер. Нельзя было критиковать марксизм, сомневаться
всвятости революции и революционеров. Сейчас такой же статус неприкосновенности в массовом сознании получили «обратные» истины: самодержавие было идеальным правлением, любая его критика не просто не признается, а не воспринимается в том числе потому, что царизм критиковали коммунисты. Во всех бедах России виновата интеллигенция, разрушившая монархический государственный строй.
Всоответствии с этими «обратными» идеями пересматриваются оценки писателей и литературных героев. Здесь оказывается кстати модная, но давно протухшая идея «свежего прочтения» классики, санкционирующая восхваление Фамусова и Молчалина. На одной телепередаче так и было заявлено: нам нужны Молчалины, то есть подлецы и подхалимы. Утонченные критики изощряются в попытке доказать, насколько хорош был Фамусов и плох Чацкий. Но оправдывать Фамусова — значит одобрять его взгляды бюрократа и мракобеса:
...уж коли зло пресечь: Забрать все книги бы да сжечь.
1. Период социального реализма (1845—1880)
150
Как будто мы мало страдали и не продолжаем бедствовать от Фамусовых до сих пор.
А у меня, что дело, что не дело, Обычай мой такой: Подписано, так с плеч долой.
Тютчева возмущало полное равнодушие светского общества к национальным интересам России. Нравственное растление, «кретинизм», отсутствие совести у власти и в близких ей кругах порождали у Тютчева чувство безысходности и неминуемо приближающейся катастрофы («Разложение повсюду. Мы двигаемся к пропасти...» «Вот когда можно сказать вместе с Гамлетом: что-то прогнило в королевстве датском»122).
Разложение и гниение — вот, по мнению поэта, процессы, которые приведут российское самодержавие к гибели. Они носят внутренний характер и делают власть неспособной противостоять ни внешним, ни внутренним угрозам. Время подтвердило правоту и точность диагноза Тютчева. Самодержавие рухнуло под тяжестью исторических испытаний, без единого выстрела. Этот особый характер кончины великой империи был обусловлен политикой подавления мысли. В решающий момент у нее не оказалось защитников, истинных слуг, преданных стране. Показательно, что в Гражданской войне не было монархического знамени, очевидно потому, что оно было не способно никого собрать вокруг себя.
Невозможно не увидеть явного сходства распада двух империй: Российской в 1917 году и Советской в 1991 году, который, видимо, был порожден действием одних и тех же факторов. Хотя, казалось бы, коммунисты сделали все, чтобы избежать участи режима, с которым они боролись и на месте которого построили свое государство. Извлекая урок из судьбы самодержавия, советская власть создала огромную армию, не жалела денег на тайную политическую полицию, контролировала печать, телевидение, искусство, отгородилось от «гнилого» Запада железным занавесом.
И, несмотря на беспрецедентные меры, направленные на безопасность, власть оказалась совершенно беззащитной перед... словом. Вынужденная под давлением времени допустить свободу слова, она мгновенно скончалась, и огромная империя распалась в мирное время, без природных катаклизмов и эпидемий. И у нее так же, как у предшественницы, не оказалось защитников, потому что, как выяснилось, не только общество, не только рядовые члены двадца-
122 Тютчев Ф.И. Указ. изд. — Т. 2. — С. 220.