В начале было слово. Авторский метод по обучению речи детей с трудностями развития

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО 321

временах, задаешь проработать одну главу – пронеслись галопом через всю книгу, и не просто прочитали или рассказали ребенку весь сюжет – учили его самого рассказывать текст от начала до конца. Все это вместо того, чтобы выучить заданное.

Результат, как правило, очень и очень огорчителен. Ребенок может потерять охоту к учению не потому, что с ним недоработали, а потому, что с ним начинают перерабатывать. Если он успешно справляется с заданием, хорошо и с интересом учится, родители теряют представление о том, что он действительно может, а чего не может, и берутся за выполнение невыполнимых задач: нагромождают как попало, обрушивая на него лавину разнородных сведений, обширный и бессистемный материал. Очень скоро они убеждаются в том, что ребенок, которым они так гордились, начал нести околесицу, в которой смешалось все: исторические факты, явления природы, устройство атома, расположение Северного и Южного полюсов, параллели и меридианы. Принцип при этом всегда один и тот же: как можно больше и как можно быстрее, почва для этого подготовлена – вперед! Сталкивалась я с этим не один раз.

Не помню, кому принадлежит высказывание «слишком много учился, потому отстал в развитии». Экспериментировать, работать с выдумкой и увлечением можно и нужно, но – в пределах строго определенного курса, отнюдь не с бухты-барахты, потеряв представление о каких бы то ни было стратегии и тактике, как о цели, так и о средствах. У нетерпеливых педагогов цель одна – делать все как можно быстрее. Как ребенок должен рассказывать сказку? Отвечать на вопросы или самостоятельно излагать сюжет – пусть маленькими, коротенькими, но последовательными фразами? А как проговаривать трудные слова: по слогам или целиком, выделяя труднопроизноси-

322 РОМЕНА АВГУСТОВА

мые, куда-то все время ускользающие согласные – ну, допустим, в словах типа «воротник», «стекло», «сквозняк»? Все это систематически прорабатывается на уроке, но родители уроки посещают редко, а если и посещают, то иной раз выполняют задания не точно. Ребенок не в состоянии сориентироваться и сбит с толку: дома учил одно, на уроке спрашивают другое. Он замыкается в себе, ему трудно, а стало быть,

инеинтересно. Родители недоумевают – столько занимались! – сердятся на ребенка, а виноваты сами. Занимались много и старательно, но не тем, чем надо было. Заменять педагога не следует, его надо не заменять – с ним надо взаимодействовать.

Каким бы способным и развитым ни был ребенок с синдромом Дауна, как бы ни поражал нас своими достижениями, он остается ребенком с синдромом Дауна. И заниматься с ним, учить его, в любом возрасте –

ив шесть, и в семь, и в восемь, и в четырнадцать лет – мы должны, учитывая это обстоятельство.

Всегда надо помнить о том, с кем мы имеем дело. И успех этого дела зависит от нашей чуткости, от умения не спешить, не определять в работе никаких обязательных сроков, не ставить перед собой невыполнимую задачу сразу осуществить программу-максимум.

Ребенок хорошо воспринимает то, к чему подготовлен, он усваивает новые сведения, если они попадают на хорошо проработанную почву. Во что эти сведения вписываются, с чем сопрягаются?

На всех этапах обучения ученик не должен выбиваться из поля системных знаний, а его педагог должен стремиться к обеспечивающим единство всей системы взаимосвязанности, взаимопроникновению

ивзаимодействию отдельных частей, к их «встраиванию» в эту систему: материал должен быть согласован с тем, что ребенок изучал ранее, строго выверен, отмерен. Нужно точно ощущать, когда и что является

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО 323

лишним. Ощущение это приходит с опытом, и я не устаю повторять: от умения правильно распределить материал зависит очень-очень многое. Ваш ребенок вполне может миновать какие-то ступени, двигаться дальше, перешагнув через них либо, наоборот, надолго на чем-то задержаться. С ним никого не надо догонять, ни с кем его не надо сравнивать. Он такой, какой он есть. Делайте то, что нужно именно ему, вашему сыну или дочери, – спокойно, размеренно, никуда не торопясь, терпеливо ожидая результата.

И наконец, последнее, на мой взгляд – самое важное. Мы должны учить ребенка с синдромом Дауна особым способом. Не так, как учили нас самих и как мы учим теперь его сестру или брата. Нельзя втискивать дауненка в навеки усвоенные, привычные рамки: то, что наработано в сфере образования для обычных детей, детям с синдромом Дауна не годится. Система занятий с таким ребенком должна быть совершенно особой, ориентированной именно – и только! – на него: это отнюдь не облегченный вариант занятий с обычным школьником.

Сколько нужно заниматься?

Перед родителями неизменно встает вопрос: сколько нужно заниматься? Сколько должен длиться урок? Академический час, астрономический час, полчаса, минут пятнадцать – двадцать – сколько? В один прием или несколько раз в день? Должен ли ребенок сидеть за столом или это необязательно?

Все зависит от того, чем конкретно вы собираетесь заниматься, приступили ли с первого урока к делу, когда ребенок послушно открывает рот и повторяет за вами слоги, или для начала, стараясь расположить его к занятиям, зажигаете свечки и фонарики, нажимаете на кнопки звучащих игрушек, а может быть, вывали-

324 РОМЕНА АВГУСТОВА

ли на стол всю свою коллекцию машинок: сейчас они будут ездить у вас по наклонной доске.

Первый же мой урок длится не менее сорока пяти минут, которые дети совершенно спокойно выдерживают незаметно для себя и вначале, и в дальнейшем. В зависимости от того, насколько ребенок усидчив, можно эту норму соблюдать или не соблюдать. Отсиживать непременных сорок пять минут необязательно, тем более что дома можно заниматься на протяжении целого дня: за обедом, на прогулке, перед сном, время от времени о чем-то спрашивать, привлекая его внимание, на что-то указывать – все это, разумеется, в контексте полученного от педагога задания или в зависимости от цели, которую вы себе поставили.

На уроке не должны царить скука и учительский произвол – вот это самое главное. Однако не следует думать, что ребенка надо непременно развлекать, уверяю вас – он и сам стремится к знанию, его мозгу требуется работа. Он ощущает в ней потребность, ему тяжело пребывать во мраке непонимания и неумения себя выразить.

Как-то на уроке у меня сидела моя приятельница. Мальчик трех лет рассматривал картинки в книжке, заучивал слоги, составлял из них слова. «Такому малышу, наверное, трудно целый час сидеть на диване и не игрушками играть, а работать», – сказала моя подруга. После урока мальчик с мамой вышел в коридор одеваться и неожиданно сел на пол. «Сеня, в чем дело? Вставай, пойдем домой», – сказала ему мама. «Утиться (учиться)», – тихо промолвил ребенок, встал и снова направился в комнату. После занятий пятилетняя Марина усаживается в кресло и мрачно смотрит на Армена, который пришел ей на смену, раскладывает на столе книжки и занимает свое законное место на диване. Ее стараются оторвать от кресла и увести домой, но, вцепившись в подлокотники, она

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО 325

упорно этому сопротивляется. У Васи церебральный паралич, на уроке он весел, постоянно пребывает в эйфорически приподнятом настроении, а тут вдруг принимается горько плакать, когда бабушка собирает со стола и складывает в сумку его тетрадки. «Что с тобой, почему ты плачешь?» – «Я еще картину не рассказал “Грачи прилетели”».

Если ребенок увлечен, занимается охотно, значит, он не устал, пусть занимается, если хочет, но если действительно устал, занятия надо прекращать.

Не забывайте – они другие, и учим мы их по-другому

«Лучшую компанию составляют двое» (англ. пословица). За исключением тех случаев, когда вы намеренно приглашаете кого-нибудь из родных поучаствовать в занятиях, на уроке никому не позволяйте вмешиваться в работу. Если педагог работает в полную силу, между ним и ребенком устанавливается очень напряженное поле взаимодействия. Любое вторжение это поле разрушает.

Ребенок не в состоянии воспринимать замечания, одновременно поступающие с разных сторон, и адекватно отвечать на них: он не знает, кого ему слушать. Тому, кто выступает в роли педагога, добровольный и нетерпеливый ассистент не только не помогает – он ему мешает.

На уроке Глеб предпочитает сидеть на коленях в узкой щели между диваном и нашим небольшим рабочим столом – т. е. сидит он на полу. К спинке дивана я прислоняю карточки, раскрытые книжки с картинками. О том, что Глеб будет сидеть, как другие дети, рядом со мной на диване и слушать сказки, прислонившись к моему плечу, даже думать нечего: только в такой позиции Глеб действительно и смотрит,

326РОМЕНА АВГУСТОВА

ислушает. Но зато я могу наблюдать за выражением его лица, следить за направлением его взгляда, отмечать, на что он реагирует, не перестал ли он слушать меня. Бабушка, однако, не сразу примиряется с такой его манерой: на уроке ребенок непременно должен сидеть за рабочим столом. Да, должен, но не сидит. Зато работает. Сидеть за столом он научится позже.

Мы никак не могли дождаться, когда заговорит Юра Щ., на удивление сообразительный и шустрый малыш. Мама читает ему его любимую книжку о драконах. Дракон о семи головах – любимый Юрин герой. «Пать (пасть)! Коти (когти)! Цапать (царапать)!» – в волнении чувств Юра заговорил. Смотрите, какая у дракона пасть, какие когти – укусит, поцарапает нас дракон!

Вот тут маме надо бы переключиться, подхватить, поддержать – заговорил Юра! Но нет, порядок есть порядок. Отвлекаться не полагается, будем двигаться по намеченному плану. Читаем дальше.

Ваня-рыжик учится писать. Он очень быстро запомнил начертания букв, бойко пишет под диктовку любое слово, но руку его я все равно придерживаю. «Он не сам пишет. Пусть пишет сам!» – волнуются мама и бабушка.

Взрослые люди, окружающие ребенка, – в особенности те, что не присутствуют на занятиях с ним или попадают на эти занятия случайно, – часто не замечают, что в своих требованиях к нему руководствуются усвоенными на всю жизнь, намертво вбитыми правилами, которым в школьные годы следовали сами. Им, взрослым, давно и хорошо известно, как должен ребенок вести себя на уроке. Как сидеть, как писать, что читать, на какие вопросы отвечать. Все это механически переносится в совершенно другую сферу – так, как будто каким-то волшебным, ни от кого не зависящим образом к определенному возрасту ребенок с синдромом Дауна может этому научиться.

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО 327

Мне не меньше, чем бабушке и маме, хотелось бы, чтобы ребенок писал сам, читал сам, вообще все делал сам. Но все вышеперечисленные прекрасные умения – это уже итог, результат. Мы не начинаем с результата – мы к нему идем, и весь вопрос в том, какой дорогой. Если от простого ко все более и более сложному, основательно проходя все этапы, не ставя перед ребенком невыполнимых задач, не нагромождая непреодолимых трудностей, – все получится. Учитель объявляет: «У меня есть план!» Какой план? Ни о каком общем для всех плане, в случае если мы имеем дело с ребенком с синдромом Дауна, речь идти не может. Одинакового для всех результата можно добиться только в том случае, если к каждому такому ребенку подходить, учитывая его индивидуальные особенности, что, впрочем, является непременным условием работы с детьми.

Руку я придерживаю для того, чтобы не дать Ване возможности внезапно остановиться, бросить начатое, он не должен делать резких рывков. Координация мелких движений у Вани плохая, одна буква больше, другая меньше, со строчки он съезжает.

Придерживая его руку, я помогаю ему ощутить и незаметно для себя закрепить необходимый угол наклона карандаша по отношению к бумаге, степень нажима, сообщаю движению его руки определенные размеренность и упорядоченность. Для того чтобы выработать эти навыки, ребенку требуется время. Все это должно стать привычным, хорошо освоенным, иначе он не научится писать хорошим почерком. Ребенок, который пишет грязно, как правило, пишет безграмотно, делает много ошибок, потому что сам не может разобрать, что он пишет.

Читать дети с синдромом Дауна начинают у меня учиться в четырех-, пятилетнем возрасте (иногда и раньше), писать – в шесть лет. Довольно скоро они начинают писать под диктовку. Я расчерчиваю бума-

328 РОМЕНА АВГУСТОВА

гу на полоски шириной приблизительно в 10–15 мм, одна линейка красная, другая синяя. Ребенок пишет крупными буквами, с течением времени, достаточно освоившись, он начинает писать буквы помельче: происходит это само собой, специально мы этого не добиваемся.

Через год ребенок отправляется в школу, и здесь его принимаются переучивать: писать он должен буковки высотой в 5 мм – так расчерчены школьные тетрадки в косую линейку. И хотя он уже около года учился писать, переходит он на новые рельсы с трудом: пишет коряво, делает много ошибок и т. д. Что же тогда говорить о детях, которые вообще к этому не приступали?

У детей с синдромом Дауна слабое зрение, почти все они рано начинают носить очки. А мелкая моторика, координация мелких движений, о которой столько толкуют? Как с этим быть?

Мать Армена приходит в школу и задает этот вопрос учительнице. «У нас так принято. Не согласны – отдайте его в школу для слабовидящих детей», – отвечает учительница. Замечательно! Мало того что у Армена синдром Дауна, так он еще и будет ходить в школу для слепых. Так полагается. А почему? Может быть, всетаки проще писать покрупнее? Все дети с синдромом Дауна плохо видят – может быть, из этого и исходить в коррекционной школе?

Даниэль явился на свою первую школьную линейку. Дети стоят аккуратными шеренгами, образуя каре, в первых рядах которого новенькие, за ними дети постарше. Все идет как надо. По традиции перед детьми и родителями выступает директор школы и коекто из учителей.

В рядах детей порядок нарушает один Даниэль. Чтобы лучше видеть и слышать, кто и что говорит,

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО 329

время от времени он выходит из шеренги и поворачивается всем туловищем к выступающему. Учительница аккуратно возвращает его на место, через некоторое время Даниэль снова выбивается из общего ряда. Он не вертится, не крутится, внимательно разглядывает оратора. Вид у него солидный: новый темно-синий костюм, жилет, галстук, который он вытаскивает из-под жилета, чтобы все имели возможность им любоваться.

Дома мама сокрушается: «Все дети, как полагается, стояли в шеренге, а Даниэль все вылезал из нее. Торчал на этом плацу один как перст». – «По-моему, он был единственный, кого по-настоящему заинтересовало выступление директора и сам директор. Самым благодарным слушателем был ваш Даниэль. Ни одно слово директора зря не пропало», – отвечаю я.

Конечно, порядок есть порядок, и что бы это было, если бы все дети не умели и не хотели стоять на месте. И все-таки поведение Даниэля меня скорее обрадовало, чем огорчило.

«Три плюс два – сколько будет?» – спрашивает учительница, готовящая к школе семилетнего дауненка. Спрашивает миллион раз и не может добиться ответа.

Со своей няней мальчик ходил по двору, гулял, они вместе считали: вон один балкон, а там еще два. Три балкона на доме. Окна считали, людей на остановке, ворон на заборе. Слово «плюс», правда, не употребляли. Ребенок его не знает. Его обычному сверстнику можно даже и не объяснять, что за плюс такой, он моментально это схватит, стоит только это слово пару раз произнести. Здесь дело другое. Хорошо сидеть на уроке ребенок с синдромом Дауна тоже не сразу научится. Да, я сама пишу о дисциплине и упорно ее добиваюсь. Писала о ней и Мария Монтессори. Ребенка мы учим говорить, читать, писать. Но способы, приемы, сроки и требования в этом случае особые, все не так, как обычно. Нельзя подходить к

330 РОМЕНА АВГУСТОВА

ребенку с синдромом Дауна с обычными мерками. Некомпетентным людям не стоит вмешиваться в учебный процесс, а компетентность может обеспечить только личный, непосредственный опыт работы с дауненком, к чему я и призываю его близких. Довольно часто не только посторонние, но и самые близкие ребенку люди не находят правильного к нему подхода. Такое чаще всего случается в семьях, где родители много работают (а куда денешься?) и ребенок препоручен заботам нянь и бабушек.

Участие родителей в процессе обучения ребенка сводится к тому, что время от времени они подвергают его достижения проверке, будучи при этом не в курсе того, чему и как он обучается на данном этапе. Ребенок такую «проверку» не выдерживает, ожидания родителей не оправдывает, и не потому, что не слишком преуспел в науках, а потому, что проверяющие оказались, что называется, «не в теме». Да, ребенок пока не знает самых простых, казалось бы, вещей: как говорится, «еще не проходили». А что проходили? И каким способом?

Взрослый разочарован, ребенок обескуражен. Всем нам известно, как он замыкается, когда какойнибудь незнакомый человек подступает к нему с вопросами, на которые он не может ответить, поскольку к ним не подготовлен. Часто точно так же поступает и знакомый человек – он тоже бывает «не в теме».

Обучение ребенка с синдромом Дауна – это скрупулезная, тонкая работа, состоит она из мелочей – взаимосвязанных, взаимопроникающих, грубого необдуманного вмешательства она не терпит, чего бы это ни касалось.

На какой возраст рассчитана игра, которую вы собираетесь преподнести ребенку с синдромом Дауна? Что написано на коробке?