«Маленькие трагедии» А.С. Пушкина как авторский цикл. Учебное пособие

Там будет бал, там детский праздник.

Куда ж поскачет мой проказник? [Там же: с. 10–11].

И все эти характеристики как бы находят косвенное подтверждение в словах Дон Гуана, обращенных к Доне Анне:

Не правда ли — он был описан вам Злодеем, извергом — о Дона Анна — Молва, быть может, не совсем неправа, На совести усталой много зла, Быть может, тяготеет. Так, разврата Я долго был покорный ученик, Но с той поры как вас увидел я, Мне кажется, я весь переродился. Вас полюбя, люблю я добродетель И в первый раз смиренно перед ней

Дрожащие колена преклоняю [35: VII: с. 168]

(Ср. с письмом Пушкина к будущей теще Н.И. Гончаровой от 5 апреля 1830 года из Москвы (подлинник по-французски): «Заблуждения моей ранней молодости представились моему воображению; они были слишком тяжки и сами по себе, а клевета их еще усилила; молва о них, к несчастью, широко распространи-

лась (здесь и далее курсив мой. – С.Д.)» [35: ХIV: с. 404], а также к П.А. Плетневу от 24 февраля 1831 года из Москвы сразу же после женитьбы на Н.Н. Гончаровой: «Я женат — и счастлив; одно желание моё, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется,

я переродился» [35: ХIV: с. 154–155]).

Мотив перерождения, очищения героя под влиянием любви не раз встречается и в лирике Пушкина. Вспомним одно из лирических стихотворений 30-х годов «Красавица» (1832), вторую его часть:

Куда бы ты ни поспешал, Хоть на любовное свиданье, Какое б в сердце ни питал Ты сокровенное мечтанье, —

81

Но встретясь с ней, смущенный, ты Вдруг остановишься невольно, Благоговея богомольно

Перед святыней красоты [35: III: с. 287].

Во второй сцене «Каменного гостя» как бы предвосхищается эта лирическая ситуация. Дон Гуан спешит на любовное свидание с Лаурой, но, случайно «встретясь» с Доной Анной, невольно останавливается, поражённый ее красотой. Дальнейшее развитие той же лирической темы мы находим в третьей сцене трагедии,

всловах Дон Гуана, обращённых к Доне Анне:

Ятолько издали с благоговеньем Смотрю на вас, когда, склонившись тихо Вы черные власы на мрамор бледный Рассыплете — и мнится мне, что тайно Гробницу эту ангел посетил, В смущенном сердце я не обретаю

Тогда молений. Я дивлюсь безмолвно И думаю — счастлив, чей хладный мрамор Согрет ее дыханием небесным

И окреплен любви ее слезами... [35: VII: с. 154].

Но характер Дон Гуана раскрывается в «Каменном госте» не сразу. Первое появление его в пьесе обставлено весьма традиционно, передаётся через ряд узнаваемых этнографических деталей:

Дождемся ночи здесь. Ах, наконец Достигли мы ворот Мадрита! скоро Я полечу по улицам знакомым,

Усы плащом закрыв, а брови шляпой [Там же: с. 137].

Итак, «Мадрит», «усы», «плащ», «шпага». Лепорелло добавляет к этому перечню ещё ряд не менее характерных примет, образов, связанных с миром Дон Гуана: «гитана», «музыкант», «шпага», еще раз «плащ». «Да кто ж меня узнает?» — спрашивает Дон Гуан. И Лепорелло отвечает:

82

Первый сторож, Гитана или пьяный музыкант,

Иль свой же брат нахальный кавалер, Со шпагою под-мышкой и в плаще [Там же: с. 137].

Словом, всё почти как в стихотворении «Я здесь, Инезилья…». Написанное в болдинскую осень 1830 года, оно заключает в себе вариации на ту же испанскую лирическую тему:

Исполнен отвагой, Окутан плащом, С гитарой и шпагой

Я здесь под окном [35: III: с. 239].

Как известно, В.Г. Белинский в статье 1841 года «Сочинения Александра Пушкина. Томы IХ, Х и ХI” высказывал предположение, что это стихотворение должно было войти в пьесу «Каменный гость» в качестве одной из песен Лауры (Белинский В.Г. Собр. соч.: В 9-ти тт. Т. 4. – М.: Худож. лит., 1979. – С. 431).

Обратимся вновь к пьесе Пушкина. В первой сцене трагедии Дон Гуан замечает, что они с Лепорелло остановились у знакомого им обоим места — Антоньева монастыря. И Лепорелло вспоминает одно из любовных увлечений своего хозяина — Инезу:

Как не узнать: Антоньев монастырь Мне памятен. Езжали вы сюда,

Алошадей держал я в этой роще...» [35: VII: с. 138–139].

Иэто воспоминание об Инезе вызывает у Лепорелло и у Дон

Гуана разные ассоциации: вульгарно-прозаические у одного, и поэтически-возвышенные — у другого.

Лепорелло видит в любви Дон Гуана к Инезе лишь очередное приключение, приятное препровождение времени («Вы / Приятнее здесь время проводили, / Чем я, поверьте»), тогда как Дон Гуан с неподдельной грустью, глубиной и искренностью переживаний вспоминает «бедную Инезу»:

83

Д о н Г у а н

(задумчиво)

Бедная Инеза!

Ее уж нет! как я любил ее! [Там же: с. 139].

Для Лепорелло Инеза только «черноглазая» (нарочито сниженный, разговорно-бытовой оттенок в применении к эпитету). Сердцу же Дон Гуана глаза, взор говорят очень много:

Странную приятность Я находил в ее печальном взоре И помертвелых губах. Это странно. Ты, кажется, ее не находил Красавицей. И точно, мало было В ней истинно прекрасного. Глаза,

Одни глаза. Да взгляд... такого взгляда Уж никогда я не встречал. А голос У ней был тих и слаб — как у больной – Муж у нее был негодяй суровый,

Узнал я поздно... Бедная Инеза!.. [Там же: с. 139].

Д.Д. Благой в своей монографии «Творческий путь Пушкина (1826–1830)» указывает, что «это место <...> явственно перекликается с болдинской любовной лирикой (в частности, с «Заклина-

нием»)» [6: с. 644].

Действительно, пейзаж лунной ночи, личные лирические мотивы, элегические воспоминания, — всё напоминает некоторые места из этого замечательного, созданного в ту же болдинскую осень 1830 года стихотворения. Особенно его первую половину:

О, если правда, что в ночи, Когда покоятся живые, И с неба лунные лучи

Скользят на камни гробовые, О, если правда, что тогда Пустеют тихие могилы – Я тень зову, я жду Леилы:

Ко мне, мой друг, сюда, сюда!

84

Явись, возлюбленная тень, Как ты была перед разлукой,

Бледна, хладна, как зимний день, Искажена последней мукой.. [35: III: с. 246].

Но, как нам кажется, гораздо больше перекличек — и не только по лирической интонации, но и вплоть до текстуальных совпадений — со стихотворением «Осень (Отрывок)» 1833 года.

Сравним. Вот признание Дон Гуана:

Странную приятность Я находил в ее печальном взоре

И помертвелых губах... [35: VII: с. 139].

Здесь чувства Дон Гуана приближены к чувствам лирического героя стихотворения:

Как это объяснить? Мне нравится она, Как, вероятно, вам чахоточная дева Порою нравится ... [35: III: с 319].

И лирического героя «Осени», и Дон Гуана привлекает «прощальная краса», расцветающая перед смертью с особой силой и особой тягой к жизни. И Дон Гуан мог бы повторить вслед за Пушкиным:

Любовник не тщеславный,

Я нечто в ней нашел мечтою своенравной [35: III: с. 319].

Как отмечает С.Б. Рассадин в своей монографии «Невольник чести, или Драматург Пушкин», «способность быть не тщеславным любовником, способность любить тихо и нежно, не самоутверждаясь за счет яркости и красоты возлюбленной, он (Пушкин. – С.Д.) угадывает и в Дон Гуане» [38: с. 245]. Это сходство лирических переживаний Пушкина и Дон Гуана ещё раз подчёркивает противоречивую и поэтическую натуру Дон Гуана.

85

Рассмотрим другие сцены этой «маленькой трагедии» Пушкина. Во второй сцене, в словах Лауры, Пушкин ещё раз заново воссоздаёт обобщенную, пленительную картину южной испанской ночи, и ранее, в лирических стихотворениях, уже не раз пленявшую его воображение:

Приди — открой балкон. Как небо тихо; Недвижим теплый воздух — ночь лимоном

Илавром пахнет, яркая луна Блестит на синеве густой и темной,

Исторожа кричат протяжно: Ясно!.. [35: VII: с. 148].

Это место часто сопоставляется со стихотворением «Ночной зефир…» (1824), типично испанским по своему колориту. В.Г. Белинскийприводил«Ночнойзефир…»какпримертакихлирических произведений, в которых почти уничтожаются границы, отделяющие поэзию от музыки. То же можно сказать и о картине ночи, и вообщеовсейвторойсцене«Каменногогостя»,наполненноймузыкой, напоённой страстными признаниями и любовными чувствами.

Но можно привести и другие примеры из лирических стихотворений Пушкина, в описаниях южной испанской ночи также перекликающихся с «Каменным гостем». Так, в стихотворении «К вельможе» (1830) воссоздаются те же краски, даётся то же романтическое представление об Испании, как стране ночных серенад, любовных интриг и «умильной» набожности. Приведём только две строки этого стихотворения, напоминающие картину южной ночи в словах Лауры:

Благословенный край, пленительный предел!

Там лавры зыблются, там апельсины зреют...[35: III: с. 218].

А в стихотворении 1830 года «Когда порой воспоминанье…» мы находим те же пейзажные зарисовки, те же поэтические детали, что и в «Каменном госте»:

Тогда, забывшись, я лечу Не в светлый край, где небо блещет

86

Неизъяснимой синевой, Где море теплою волной

На мрамор ветхой тихо плещет, И лавр и темный кипарис

На воле пышно разрослись...[35: III: с. 243].

Сцена соперничества Дон Гуана и Дон Карлоса во втором действии пьесы, насыщенная любовной романтикой и пылкостью переживаний, приводит на память «болдинское» стихотворение «Пред испанкой благородной…» (1830):

Пред испанкой благородной Двое рыцарей стоят.

Оба смело и свободно В очи прямо ей глядят. Блещут оба красотою, Оба сердцем горячи, Оба мощною рукою Оперлися на мечи.

Жизни им она дороже И, как слава, им мила;

Но один ей мил — кого же

Дева сердцем избрала?.. [35: III: с. 260].

По трагедии «Каменный гость» мы знаем, кого избрала сердцемЛаураичемэтокончилосьдляДонКарлоса.Ностихотворение не даёт сюжетного завершения темы, альтернативного решения.

В упоминавшейся уже статье В.Г.Белинского 1841 года это стихотворение, более раннее «Ночной зефир…» (1824), а также «Каменный гость» объединены в некий испанский стихотворный комплекс в творчестве Пушкина. Как отмечалось выше, Белинский в статье высказал предположение, что оба стихотворения должны были войти в трагедию «Каменный гость» в качестве песен Лауры.

Уже в раннем творчестве Пушкина можно обнаружить определённую перспективу, зарождение тех поэтических образов,

87

которые станут характерными, определяющими для произведений 30-х годов, в том числе и для трагедии «Каменный гость». В этом отношении интересно и показательно лицейское стихотворение Пушкина «К молодой вдове» (1817). Весьма характерно, что в этом стихотворении уже была намечена драматическая коллизия «Каменного гостя». Здесь человек, заявляющий о правоте своего земного, естественного влечения к счастью, бросает вызов смерти:

О бесценная подруга! Вечно ль слезы проливать, Вечно ль мертвого супруга Из могилы вызывать? <...>

Верь любви — невинны мы. Нет, разгневанный ревнивец Не придет из вечной тьмы; Тихой ночью гром не грянет, И завистливая тень Близ любовников не станет,

Вызывая спящий день [35: I: с. 241–242].

Как пишет в своей монографии «Поэзия Пушкина: Творческая эволюция» С.А. Фомичев, «…в «Каменном госте» ситуация эта меняется на противоположную. Фантастическая статуя командора в пьесе Пушкина — своеобразная драматургическая метафора той тени смерти, неминуемое ожидание которой драматизирует вакхическую поэзию» [48: с. 228]. И действительно,

вэтом стихотворении, как и в пушкинской пьесе, острота переживаний придаёт особую ценность, особую поэзию радостному мигу жизни, любви.

Образ «разгневанного ревнивца» в разных сюжетных ситуациях неоднократно встречается в творчестве Пушкина: например

впоэме «Цыганы» (Алеко), в романе «Евгений Онегин» (Ленский — в конце пятой главы, а также в шестой и даже (посмертно)

вначалеседьмойглавы—всвязисрассказомозамужествеОльги). Мы здесь рассмотрели далеко не все случаи переклички «Ка-

менного гостя» Пушкина с его лирическими стихотворениями,

88

поэмами и романом в стихах. Мы отметили лишь отдельные моменты этой большой и интересной темы, учёт которых, возможно, позволит полнее раскрыть смысл и значение этого драматического произведения.

Анализируя структуру «Каменного гостя», Ю.М.Лотман заметил: «Образ Дон Гуана всё время вступает в новые противопоставления. И более того: текст даже в пределах одного противопоставления легко расслаивается на несколько синхронных срезов, в которых Дон Гуан выступает как целый набор персонажей

(курсив Ю.М. Лотмана. — С.Д.)» [25: с. 306].

И действительно, Дон Гуан дан в постоянном со- и противопоставлении с другими персонажами «Каменного гостя» (Командором, Дон Карлосом, Лаурой, Лепорелло, Доной Анной, Монахом, гостями Лауры) и вместе с тем как бы аккумулирует в себе эти образы, раскрывая в каждой из сцен всё новые грани своего характера.

Первая параллель напрашивается сама собой: Дон Гуан и Командор. Как уже не раз отмечалось в исследовательской литературе, посвящённой «Каменному гостю», с образом Командора

впушкинскую трагедию входит тема судьбы, тема возмездия за кощунственное попрание Дон Гуаном нравственных законов, библейских заповедей. А Дон Гуан дерзко нарушает по крайней мере три из десяти заповедей («не убивай», «не прелюбодействуй», «не желай жены ближнего своего» («Исход». 20. 13. 14. 17) и в глазах своего слуги Лепорелло едва ли не переступает ещё через одну (правда, это не находит подтверждения в дальнейшем развитии сюжета) — «не кради» («Исход». 20. 15): «Испанский гранд как вор / Ждёт ночи и луны боится — боже!»).

Пушкин не случайно назвал своё произведение не по имени главного героя, как это было в опере Моцарта, в новелле Гофмана,

впоэме Байрона и, отчасти, в комедии Мольера, а выбрал заглавие, идущее от первоисточника (пьесы Тирсо де Молина) — «Каменный гость», подчеркнув тем самым значение традиционной сцены приглашения статуи и трагической развязки с появлением Командора. В своей монографии «Невольник чести, или Драма-

89

тург Пушкин» С.Б. Рассадин писал: «У Дон Гуана с этой статуей — целая история отношений. Приглашение статуи в гости и её приход, кончающийся гибелью героя, — традиционный и непременный элемент донжуановского сюжета» [38: с. 254].

Вместе с тем Пушкин во многом переосмысляет традиционный сюжет, меняет мотивировки поступков героев, смещает акценты, а также допускает некоторые отступления от традиции

вотдельных деталях (о причинах изменения в звучании имени героя указали Б.В. Томашевский (в своих комментариях к пушкинской пьесе) [36: с. 555—556] и, как было отмечено выше, Д.Д. Благой. О другом важном и, пожалуй, кардинальном изменении в сюжетной мотивировке писал вслед за Анной Ахматовой [3: с. 116] в первой части своей дилогии о творчестве Пушкина 30-х годов Г.П. Макoгоненко: «В легенде и во всех её литературных обработках Дон Жуан встречается с дочерью Командора. Пушкин отступает от традиции и делает Дону Анну вдовой убитого Гуаном Командора (курсив Г.П. Макогоненко. –

С.Д.)» [26: с. 228].

Отличие заключается и в том, что в комедии Мольера и в опере Моцарта Дон Жуан приглашает статую Командора к себе на ужин, а у Пушкина Дон Гуан дважды (первый раз через Лепорелло, а второй раз лично сам) предлагает статуе «прийти попозже вечером» к Доне Анне и «стать / У двери на часах», то есть быть свидетелем любовного свидания Дон Гуана с вдовой Командора. Тем самым Пушкин осложняет традиционный сюжет мотивом трагической вины, кощунственного поведения героя, открытого глумления над нормами человеческой морали.

Оважности нравственно-этических проблем не только в пушкинском «Каменном госте», но и во всех его «маленьких трагедиях», писала в указанной выше статье Анна Ахматова: «Быть может, ни в одном из созданий мировой поэзии грозные вопросы морали не поставлены так резко и сложно…» [3: с. 113]. А в позднейших дополнениях к своей статье она особо подчёркивала, что Пушкин достигает «…своих целей не прямым морализированием

влоб…, а средствами искусства» [3: с. 132].

90