«Маленькие трагедии» А.С. Пушкина как авторский цикл. Учебное пособие

ланию Лауры: «…Слушай, Карлос, / Я требую, чтоб улыбнулся ты; / — Ну то-то ж!» [35: VII: с. 148].

И Командор, и Дон Карлос погибают на дуэли от руки Дон Гуана. И даже смерть их описана одними и теми же словами. Д о н Г у а н: «Когда за Ескурьялом мы сошлись, / Наткнулся мне на шпагу он и замер…»; Л а у р а (Дон Гуану об убитом Дон Карлосе. – С.Д.): «…Гляди, проклятый, / Ты прямо в сердце ткнул — небось не мимо… (курсив мой. – С.Д.)» [Там же: с. 153; 150].

Теперь вновь обратимся к параллели «Дон Гуан – Дон Карлос». Как и в оппозиции «Дон Гуан – Командор», черты сходства

иразличия в характерах Дон Гуана и Дон Карлоса достигаются во многом за счёт незаметного, на первый взгляд, употребления повторов в их речевой характеристике, использования отдельных устойчивых художественных деталей, введения сходных сюжетных положений, фабульных мотивов и мотивировок. Оба —

иДон Гуан, и Дон Карлос — являются знатными, родовитыми дворянами, оба — испанские гранды (Л е п о р е л л о (о Дон Гуане. – С.Д.): «Испанский гранд как вор / Ждет ночи и луны боится — боже! (здесь и ниже курсив мой. – С.Д.)»; Л а у р а (Дон Карлосу. – С.Д.): «Ты с ума сошел? / Да я сейчас велю тебя зарезать / Моим слугам, хоть ты испанский гранд» [Там же: с. 143; 145]). Кстати, первые слова из этой реплики Лауры по-своему «аукнутся» в реплике Доны Анны, обращённой к Дон Гуану: «Вы не в своем уме» [Там же: с. 156]).

Всходной ситуации оба испанских гранда ведут себя мужественно и достойно. В ответ на приведённую выше угрозу Лауры («Да я сейчас велю тебя зарезать / Моим слугам…»), Дон Карлос спокойно и гордо заявляет: «Зови же их». Такую же бестрепетную готовность умереть от руки Доны Анны, которая мечтает отомстить убийце своего мужа («Тогда бы я злодею / Кинжал вонзила в сердце»), выражает и Дон Гуан: «Дона Анна, / Где твой кинжал? вот грудь моя» [Там же: с. 167].

Оба ревнуют Лауру друг к другу, при этом даже изъясняясь одними и теми же словами («Д о н К а р л о с: «Так ты его (Дон Гуана. – С.Д.) любила»; «И любишь и теперь?»; Д о н Г у а н :

101

«Лаура, и давно его (Дон Карлоса. – С.Д.) ты любишь?» [Там же: с. 147; 152]). Более того, в одной из своих реплик Дон Карлос как бы предвидит свою смерть от руки Дон Гуана или какого-то другого соперника именно из-за Лауры: «И за тебя друг друга убивать / На перекрестках ночью». Случайно или нет, но именно на перекрёсток собирается Дон Гуан перенести труп убитого им Дон Карлоса и оставить там: «…Перед рассветом, рано, / Я вынесу его под епанчею / И положу на перекрестке» [Там же: с. 151].

Сближение этих двух персонажей — Дон Карлоса и Дон Гуана — достигается и посредством той краткой и выразительной характеристики, которую даёт Дон Карлосу Лаура. Своим пылким и «бешеным» характером Дон Карлос сильно напоминает ей её «ветреного любовника» Дон Гуана (и это, кстати, ещё одно опровержение вечной «угрюмости» Дон Карлоса):

Ты, бешеный! останься у меня, Ты мне понравился; ты Дон Гуана Напомнил мне, как выбранил меня

И стиснул зубы с скрежетом [Там же: с. 147].

Любопытно, что в ту же «болдинскую» осень, за несколько дней до написания «Каменного гостя», Пушкин обдумывает очень важную для него статью <«Опровержение на критики»>, в которой не только отражает необоснованные обвинения критиков, но и бросает ретроспективный и беспристрастный взгляд на собственное творчество. И здесь, в начале статьи, давая авторскую, порой нелицеприятную оценку своим ранним произведениям, в частности, «южным поэмам», Пушкин с явным неодобрением замечает: «Молодые писатели вообще не умеют изображать физические движения страстей. Их герои всегда содрогаются, хохочут дико, скрежещут зубами и проч. Всё это смешно, как ме-

лодрама» [35: ХI: с. 145].

Налицо как будто бы явное противоречие. Пушкин порицает таких писателей (в том числе и себя — молодого) за излишний мелодраматизм, а сам всего тремя годами ранее в своей «совсем оригинальной» [35: ХI: с. 164] поэме «Полтава», изображая в тре-

102

тьей песни безумную Марию, в страхе убегающую от Мазепы, не жалеет «мелодраматических» красок: «И с диким смехом завизжала, / И легче серны молодой / Она вспрыгнула, побежала / И скрылась в темноте ночной» [35: У: с. 62]. А во второй песни поэмы Мазепа то содрогается («…содрогаясь / Мазепа отвращает взгляд»), то скрежещет зубами («Мазепа молча скрежетал») [Там же: с. 44, 49] (ср. соответствующее место в процитированной выше статье: «Их герои всегда содрогаются, хохочут дико, скрежещут зубами…»). И Дон Карлоса в «Каменном госте» Пушкин заставляет делать как раз то, от чего он предостерегает несколькими днями ранее молодых писателей («…стиснул зубы с скрежетом». Курсив мой. – С.Д.).

Однако мы были бы неправы, если бы в связи с этим стали упрекать Пушкина в непоследовательности или забывчивости. Скорее всего, мы имеем дело с той особенностью художественного мышления поэта, которую отметил поэт и пушкинист Владислав Ходасевич в предисловии к своей книге «О Пушкине» (1937): «Общеизвестно обилие повторений в произведениях Пушкина. Одни из них представляют собою использование материала из недовершённых произведений; другие объясняются сознательным пристрастием к определённым образам, мыслям, слово- и звукосочетаниям, интонациям, эпитетам, рифмам и т.п.; третьи могут быть названы автоцитатами, цель которых — закрепление (иногда — для читателя, иногда — для себя самого) внутренней связи между пьесами, порой отделёнными друг от друга значительным промежутком времени; четвёртые суть не что иное, как стилистические, языковые или просодические навыки, штампы; пятые, наконец, являются в результате бессознательного самозаимствования и могут быть названы автореминисценциями» [49: с. 397].

И хотя в своей книге Ходасевич анализировал пушкинские самоповторенияили«автореминисценции»преждевсего впоэтическом творчестве Пушкина (неслучайно первое издание монографии Ходасевича вышло в свет в 1924 году под названием «Поэтическое хозяйство Пушкина»), методика его исследования во многом применима и к драматургии Пушкина.

103

Но вернёмся к «Каменному гостю» и рассмотрим еще один, говоря словами Ю.М. Лотмана, «синхронный срез» [25: с. 306]: Дон Гуан – Лаура. В своей статье «”Каменный гость” как опыт диалогизации творческого сознания» Л.С. Осповат отмечает: «Двойником Дон Гуана выступает Лаура, его alter ego, «Дон Гуан в юбке», как её неоднократно именовали. Заметим, что сам Дон Гуан не декларирует свою жизненную позицию — «за него» это делает Лаура, которая относится к жизни почти так же, как её “верный друг, ветреный любовник” » [33: с. 34].

Действительно, очень многое объединяет этих двух персонажей, и, прежде всего, их отношение к жизни, их философия гедонизма, проявляющаяся не столько в логически обоснованных постулатах, сколько в их действиях, поступках.

И Дон Гуан, и Лаура, на первый взгляд, искренне привязаны другкдругу.Неслучайноперваяженщина,которуютайновозвратившийся из ссылки Дон Гуан хочет видеть в «Мадрите», — это Лаура: «Я прямо к ней бегу являться». Но, зная хорошо ветреный нрав своей возлюбленной, он готов встретить у неё соперника: «…А если кто-нибудь / Уж у неё — прошу в окно прыгнуть» [35: VII: с. 140] (почти как в «болдинском» стихотворении «Я здесь, Инезилья…», написанном месяцем ранее «Каменного гостя»: «Шелковые петли к окошку привесь…/ Что медлишь?.. Уж нет ли / Соперника здесь?» [35: III: с. 239]. Мотив «окна» был ещё более усилен в первоначальном варианте «Каменного гостя» («Л а у р а (Дон Карлосу. – С.Д.): «Да я велю тебя в окошко бро-

сить / Моим слугам…» [35: VII: с. 310].

В свою очередь, и Лаура постоянно вспоминает Дон Гуана и исполняет своим гостям во время ужина именно его песню. Даже лексика их взаимных обращений одна и та же: «Л а у р а: «Мой верный друг…»; «Друг ты мой» [Там же: с. 145; 151]; Д о н Г у а н: «Лаура, милый друг» [Там же: с. 149] (правда, в конце пьесы он почти слово в слово скажет то же самое другой женщине — Доне Анне:«Прощайже,досвиданья,другмоймилый»[Тамже:с.170]).

Вместе с тем Дон Гуан и Лаура не питают никаких иллюзий относительно прочности и постоянства их взаимной привязанно-

104

сти, их любви (Л а у р а (о Дон Гуане. – С.Д.): «Мой ветреный любовник», «повеса» (последнее слово применительно к Дон Гуану дважды повторяется в её репликах [Там же: с. 145; 150; 152]). А Дон Карлосу в ответ на его ревнивый вопрос о её любви к Дон Гуану она простодушно заявляет: «В сию минуту? / Нет, не люблю. Мне двух любить нельзя. / Теперь люблю тебя» [Там же: с. 147]. Постоянно настроен на измену Лауры и Дон Гуан: «Кто у тебя, моя Лаура?»; «Лаура, и давно его (Дон Карлоса. – С.Д.) ты любишь?»; «А признайся, / А сколько раз ты изменяла мне / В моём отсутствии?». На свою последнюю реплику Дон Гуан тут же получает краткую и выразительную отповедь Лауры в форме риторического вопроса: «А ты, повеса?» [Там же: с. 149; 152]).

И Дон Гуан, и Лаура свободны не только от предрассудков, но

иот всяких моральных, как им кажется, условностей и запретов. Они готовы предаваться любовным ласкам и утехам при мёртвом Дон Карлосе (правда, Лаура, как бы опомнясь на минуту и сознавая кощунственность их поведения, хочет остановить Дон Гуана: «Постой… при мертвом!..», подобно тому, как Дона Анна в следующей, третьей сцене испуганно скажет соблазняющему её своими страстными речами (в присутствии статуи Командора) Дон Гуану: «О боже мой! и здесь, при этом гробе!» (в связи с этим вспомнимипредостерегающийвозгласЛепорелло:«Акомандор? Что скажет он об этом?»). Однако минутное сопротивление и той,

идругой будет вскоре сломлено любовным напором Дон Гуана. Но в этом чувстве вседозволенности и, как писал в своей мо-

нографии Г.П. Макогоненко, «в смелом вызове нравам и обычаям века и общества таилась и опасность…Удачи рождали чувство абсолютной свободы от всех нравственных начал» [26: с. 229]. Хотя Анна Ахматова думала по-другому и пыталась по-своему оправдать хотя бы Лауру: «От Лауры автор в восторге — ей всё разрешено, вплоть до любовного свидания при трупе убитого изза неё Дон Карлоса» [3: с. 128].

Так ли это? Думается, что у Пушкина несколько иное представление о нравственно-этических ценностях, нормах и законах человеческого бытия. Он вовсе не восхищается кощунственным

105

поведением своих героев, прежде всего, Дон Гуана, но и Лауры тоже, в их нетерпеливом стремлении поскорее утолить своё сладострастие, реализовать свою чувственность (о настоящей любви здесь, похоже, и речи нет) даже при мёртвом Дон Карлосе. Как ивдругихсвоих«маленькихтрагедиях»,великийпоэтигуманист неопровержимо утверждает, что это упоение своей мнимой властью над миром («Скупой рыцарь»), это жреческое поклонение искусству и потакание своим разрушительным страстям во имя, казалось бы, высокой цели («Моцарт и Сальери»), это бравирование чувством опасности и стремление любой ценой отгородиться от горя, страха и страданий человеческих, в том числе и своих собственных («Пир во время чумы»), ведёт к нравственной глухоте, к вседозволенности, а иногда и к преступлению.

Казалось бы, налицо противоречие, особенно если вспомнить то приведённое выше афористическое высказывание, которое родилось у Пушкина задолго до создания «Каменного гостя» и которое он затем вложил в уста одного из гостей Лауры, восхищённого её вдохновенной игрой: «Из наслаждений жизни / Одной любви музыка уступает; / Но и любовь мелодия…».

Но о какой любви здесь идёт речь? О любви вседозволенной, не знающей никаких моральных ограничений и запретов? Конечно, нет. Пушкин может провозглашать гимн любви, гимн свободному человеческому чувству, но при условии, что это чувство не разрушительно, не кощунственно в своих проявлениях. Неслучайно автор статьи о «Каменном госте» Г.А. Лесскис трактовал финал трагедии не как простую дань традиции, а как «трагическое возмездие» за «исповедуемый им (Дон Гуаном. – С.Д.) принцип “свободы чувств“» [23: с. 343]. Показательно, что и Анна Ахматова проницательно заметила в заключении не раз уже цитировавшейся здесь статьи, что в «Каменном госте» Пушкин «как бы делит себя между Командором и Гуаном…», а в самой пьесе видела «драматическое воплощение внутренней личности Пушкина…» [3: с. 131].

Действительно, Пушкин может любоваться «импровизатором любовной песни» Дон Гуаном, но ему внятна и позиция Командо-

106

ра. Ещё до написания «Каменного гостя», будучи только женихом Натальи Николаевны Гончаровой, Пушкин, томимый мрачными предчувствиями, видел себя не только в роли Дон Гуана (вспомним пресловутый «дон-жуанский список»), но, как это ни парадоксально, и в роли Командора.

Процитируем письмо поэта к будущей тёще Н.И. Гончаровой от 5 апреля 1830 года: «Заблуждения моей ранней молодости представились моему воображению; они были слишком тяжки

исами по себе, а клевета их еще усилила; молва о них, к несчастию, широко распространилась» [35: ХIУ: с. 404; подлинник по-французски]. Сравните со словами Дон Гуана, обращёнными к Доне Анне: «Молва, быть может, не совсем неправа, / На совести усталой много зла, / Быть может, тяготеет…» [35: VII: с. 168].

Но в том же письме, немного ниже, Пушкин как бы сближает себяужесдругимперсонажембудущейтрагедии—сКомандором: «Бог мне свидетель, что я готов умереть за нее (Н.Н.Гончарову. – С.Д.); но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, — эта мысль дляменя—ад»[35:ХIУ:с.405].Комментируяпоследнийфрагмент пушкинского письма в подстрочном примечании, Анна Ахматова замечает:«Напомним,чтоэтописьмоПушкиннаписалсразупосле получения согласия родителей невесты на его брак с Н.Н. Гончаровой, когда эти слова звучали, по крайней мере, неожиданно­ . Ими Пушкин совершенно точно предсказал свою судьбу: он действительно умер из-за Наталии Николаевны и оставил её молодой, блистательной вдовой, свободной выбирать нового мужа» [3: с. 125].

Ив том же 1830 году, уже находясь в Болдине, Пушкин, томимый мрачными предчувствиями, как бы экстраполирует трагическую развязку своей «южной» поэмы «Цыганы» на свою собственную судьбу. Вот что он пишет в письме к своему приятелю П.А. Плетневу, называя его шутливо именем героя своей поэмы: «Она (Н.Н. Гончарова. – С.Д.) меня любит, но посмотри, Алеко Плетнев, как гуляет вольная луна, etc. Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен

иволнуем будущим (курсив Пушкина. – С.Д.)» [35: ХIV: с. 113].

107

Но вернёмся к сопоставлению Дон Гуана с Лаурой. В обоих есть что-то демоническое (по крайней мере, в глазах окружающих). Дон Карлос обращается к Лауре как к искусительнице и обольстительнице со словами: «Милый демон!». (В дополнениях к своей статье Анна Ахматова напоминает: «Замечу вскользь, что Демон — было прозвище Собаньской и так называл её Пушкин в письме от 2 февраля 1830 г.» [3: с. 128]). Еще более убеждённо, как олицетворение злого начала называет «демоном» Дон Гуана Дона Анна: «Вы сущий демон» [35: УII: с. 169].

СравнениеДонЖуанасдемономвстретитсяещёраз,черезтри года, в неоконченной поэме Пушкина «Езерский» (1833): «Хоть человек он не военный / Не [второклассный] Д.<он> Жуан, / Не демон — даже не цыган» [35: V: с. 103]. Сравнивается с демоном и герой другой «маленькой трагедии» — «Скупой рыцарь» — барон Филипп: «Что не подвластно мне? как некий демон / Отселе править миром я могу…» [35: VII: с. 110].

Сближение Дон Гуана и Лауры идёт ещё по одной линии — по линии искусства. В указанной выше статье А.А. Ахматова делает, по её собственному признанию, «неожиданное открытие»: «Дон Гуан — поэт. Его стихи, положенные на музыку, поёт Лаура­ , а сам Гуан называет себя «импровизатором любовной песни»

[3: с. 114].

Но и Лаура не только жрица любви, живущая, как пишет Г.П. Макогоненко, «сиюминутными радостями и наслаждениями» [26: с. 225], но и великолепная артистка, «волшебница», которая своим пением «чарует сердце» слушателей, а своей игрой приводит в восторг всех поклонников её таланта:

П е р в ы й г о с т ь. Клянусь тебе, Лаура, никогда

С таким ты совершенством не играла. Как роль свою ты верно поняла!

В т о р о й.

Как развила её! с какою силой!

Тр е т и й.

Скаким искусством! [35: VII: с. 144].

108

(Попутно отметим и здесь перекличку реплики Первого гостя со словами одного из персонажей «Пира во время чумы» — Вальсингама, — обращёнными к Мери: «Твой голос, милая, выводит звуки / Родимых песен с диким совершенством (курсив мой. –

С.Д.)» [35: VII: с. 176]).

Лаура с одинаковой страстью предаётся радостям любви и радостям творчества. Только что она готова была любить Дон Карлоса, но стоило появиться её прежнему возлюбленному — «верному другу», «ветреному любовнику» Дон Гуану, — и Лаура с восторгом «кидается ему на шею (ремарка Пушкина. – С.Д.)» [Там же: с. 149].

С таким же упоением она наслаждается и своей артистической игрой:

Л а у р а Да, мне удавалось

Сегодня каждое движенье, слово. Я вольно предавалась вдохновенью. Слова лились, как будто их рождала

Не память рабская, но сердце…[Там же: с. 144].

(Ср. в «Моцарте и Сальери» реплику Моцарта: «Все предались бы вольному искусству (здесь и ниже курсив мой. – С.Д.) [35: VII: с. 133]» и два ещё более близкие по смыслу пушкинские высказывания в наброске его статьи «О народной драме и драме «Марфа Посадница», написанной во второй половине ноября в ту же болдинскую осень 1830 года, где Пушкин сначала говорит о европейском придворном драматурге (по-видимому, речь идёт о Расине), который настолько «чувствовал себя ниже своей публики», что «не предавался вольно и смело своим вымыслам» [35: ХI: с. 180], а затем — об авторе драмы «Марфа Посадница» М.П. Погодине: «Он писал свою трагедию вследствие сильного внутреннего убеждения, вполне предавшись независимому вдох-

новенью…» [Там же: с. 181].

Вернёмся ко второй сцене «Каменного гостя». «Первый гость», который, судя по его суждениям, является тонким цените-

109

лем искусства (неслучайно именно он «озвучивает» приведённую выше запись Пушкина в альбом польской пианистки Марии Шимановской), как бы подхватывает реплику Лауры и развивает её слова о «вольном вдохновении»:

…Не проходит В тебе восторг. Лаура, не давай

Остыть ему бесплодно; спой, Лаура, Спой что-нибудь.

Л а у р а.

Подайте мне гитару. (Поет.)

Вс е.

Оbrava! brava! чудно! бесподобно! [35: VII: с. 144–145].

(Заметим, что реакция гостей на песню Лауры почти слово в слово предваряет (вплоть до восклицательной интонации) реакцию пирующих на гимн Вальсингама в «Пире во время чумы»: «М н о г и е. Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!» [35: VII:с.179].Этожеитальянскоеслово«bravo»каквыражениевосторга и одобрения звучит ещё раз в последней «маленькой трагедии», звучит уже в другой ситуации, никак не связанной с миром искусства (в ответ на отповедь председателя пира Вальсингама Священнику):

«М н о г и е. Bravo! bravo! достойный председатель!..» [Там же: с. 183]). А«Второйгость»откликаетсянапеснюЛаурытакжевосторженно:

Какие звуки! Сколько в них души!

А чьи слова, Лаура? [35: VII: с. 145].

(Кстати следует отметить, что у Пушкина эти слова «звуки» и «душа» в разных контекстах часто сближаются и даже сливаются в единый поэтический комплекс. Возьмём только два произведения, написанные, как и «Каменный гость», в ту же болдинскую осень 1830 года. Вспомним реплику Сальери, обращённую к Моцарту, в предыдущей «маленькой трагедии»: «…Продолжай, спеши / Еще наполнить звуками мне душу…» [35: VII: с. 133].

110