«Маленькие трагедии» А.С. Пушкина как авторский цикл. Учебное пособие

А ещё ранее, в той же первой сцене, в диалоге с Соломоном Альбер резкими и характерными мазками так обрисовывает скупость своего отца:

О! мой отец не слуг и не друзей В них (деньгах. – С.Д.) видит, а господ: и сам им служит

И как же служит? как алжирский раб, Как пес цепной. В нетопленной конуре Живет, пьет воду, ест сухие корки, Всю ночь не спит, все бегает да лает — А золото спокойно в сундуках

Лежит себе… [35: VII: с. 106].

Известный писатель и литературовед С.Б. Рассадин в своей книге «Невольник чести, или Драматург Пушкин» (представляющей собою расширенное переиздание за счёт «вкраплений, добавлений, интерлюдий» более ранней книги того же автора «Драматург Пушкин» (М.: Искусство, 1977)) поясняет, почему Альбер называет барона Филиппа не просто рабом, а рабом алжирским: «В средневековом Алжире существовало пиратское государство, и пленник, обращённый пиратами в раба, служил не просто господам, но разбойникам-нехристям, самым что ни на есть, говоря по-нынешнему, подонкам. То есть в глазах Альбера Барон не только равен Жиду, но ниже его. Ибо Жид служит христианам, наживаясь на них и внутренне презирая их (Альбер и сам ощуща- етзависимостьотСоломона).Аалжирскийраб—этоужедальше некуда, это презираемая крайность даже такого отвратительного состояния, как рабство» [38: с. 86—87].

Каквидим,Альберв своёмразговоресСоломономнежалеет уничижительных эпитетов и даже бранных слов, характеризуя своего родного отца. Кстати, и в стихотворении Г.Р. Державина «К Скопихину», две строки которого Пушкин предполагал взять в качестве эпиграфа к «Скупому рыцарю», алчный богач, охраняя накопленные сокровища, «лает псом вокруг двора». Но эту деталь — сравнение скупца с собакой — Пушкин мог найти не только в стихотворении Державина, но и в народных послови-

11

цах. Народная мудрость веками создавала множество пословиц и поговорок о скупцах. Приведём только некоторые из них, имеющие почти прямое отношение к пушкинскому тексту: «Скупой богач беднее нищего. Вкупе богат и убог»; «Скупой запирает крепко, а потчует редко»; «Богат, как Крез, а живет, как пес»; «В гроб смотрит, а деньги копит»; «Скупые умирают, а дети сундуки отпирают»; «Скупому душа дешевле гроша»; «Как собака на сене лежит: и сама не ест и другим не дает» («Пословицы русского народа». Сборник В. Даля. – М.: Гос. изд. худ. лит., 1957. – С. 109 – 111).

В глазах Альбера его отец такой же «пёс», такая же «собака», как и презираемый им «проклятый жид». Именно говоря о Соломоне(которого,кстати,онтутже,послеслов«проклятыйжид»,называет «почтенным», а до этого «приятелем», надеясь в очередной развзятьунеговдолгденег),Альберневыбираетвыражений,особенно после того, как ростовщик предложил ему отравить Барона:

Да знаешь ли, жидовская душа, Собака, змей! что я тебя сейчас же На воротах повешу [35: VII: с. 108 ].

И чуть ниже:

Вон, пес! [Там же].

Таким образом, если бы Альбер знал привёденные выше русские пословицы (позволим себе такое фантастическое допущение, но Пушкин — великолепный знаток русского фольклора, конечно, был знаком с этими перлами народной мудрости), он бы, не колеблясь, все их применил к своему отцу.

Но и Барон Филипп по-своему мудр и прозорлив. В своем монологе во второй сцене трагедии он предвидит, что после его смерти неминуемо произойдёт то, о чём говорит народная пословица «Скупые умирают, а дети сундуки отпирают»:

Едва умру, он, он! (то есть Альбер. – С.Д.) сойдет сюда Под эти мирные, немые своды С толпой ласкателей, придворных жадных.

12

Украв ключи у трупа моего, Он сундуки со смехом отопрет. И потекут сокровища мои

В атласные, диравые (так у Пушкина. – С.Д.) карманы. [35: VII: с. 112–113].

Кстати, можно здесь сказать об определённой и, конечно, не случайной перекличке в репликах отца и сына, а именно о слове «атлас», которое они употребляют как символ роскошной, беззаботной жизни. В первой сцене Альбер сетует на отсутствие приличной одежды, чтобы явиться ко двору Герцога:

И платье нужно мне. В последний раз Все рыцари сидели тут в атласе (курсив мой. – С.Д.) Да бархате; я в латах был один

За герцогским столом… [35: VII: с. 101—102].

А во второй сцене, как мы убедились выше, Барон больше всего боится, что после его смерти у сына-наследника сразу появится много друзей и они «помогут» Альберу быстро промотать наследство: «И потекут сокровища мои / В атласные (курсив мой. – С.Д.), диравые карманы» [35: VII: с. 112].

Вспомним, что и в повести «Станционный смотритель», написанной в ту же болдинскую осень 1830 года, Самсону Вырину тоже приходит на ум слово «атлас» (да ещё в сочетании, как в реплике Альбера, со словом «бархат»), когда он размышляет об участи своей дочери Дуни, обольщённой Минским, в чужом, враждебном городе: «Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе (курсив мой. – С.Д.) да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою» [35:VIII (1): с. 105].

Если продолжить разговор о народных изречениях, так или иначе широко использованных (иногда в перефразированном, переосмысленном виде) Пушкиным в «Скупом рыцаре», то можно обратиться к сборникам русских пословиц из личной библиотеки поэта. Так, в старинном фольклорном сборнике ХVIII века «Собрание 4291 древних Российских пословиц. Печатаны при Императорском Московском Университете. 1770 года» (составитель

13

В. Барсов. – С.Д.) внимание Пушкина привлекло следующее изречение: «В драке богатой бережет лица, а убогой кафтана» [28: с. 96]. Сразу вспоминается Альбер, который во время рыцарского поединка с Делоржем берёг не столько своё лицо, сколько шлем: «Взбесился я за поврежденный шлем» [35:VII: с. 102]. Эта пословица, по-видимому, особенно приглянулась Пушкину, так как её же он отметил и в другом фольклорном сборнике из своей личной библиотеки — «Полное собрание Русских пословиц и поговорок, расположенное по азбучному порядку. С присовокуплением Таб­ лицы содержания оных, для удобнейшего их приискания. Издано книгопродавцом И. Заикиным. Санктпетербург. В Типографии Карла Крайя. 1822» (составил Д.М. Княжевич. – С.Д.) [28: с. 81].

Всборнике Собрание 4291 древних Российских пословиц…» поэт пометил карандашом ещё одну пословицу: «Живучи в бедности, не ищет честности» [28: с. 96]. И здесь ещё раз возникает ассоциация со «Скупым рыцарем»: «А л ь б е р. <…> О бедность, бедность! / Как унижает сердце нам она!» [35: VII: с. 102]. Возможно, когда Пушкин писал в далеком Болдине «Скупого рыцаря», ему вспомнилась также и другая пословица из того же сборника: «Не гром то грянул, что бедной слово молвил» [28: с. 97]. Ср. в «Скупом рыцаре» две реплики, правда, не «бедного», но богатого рыцаря: Б а р о н. Ты мог отцу такое слово молвить!.. (здесь и ниже курсив мой. – С.Д.)». И далее, в следующей реплике Барона, как бы реминисценция из первой части этой послови-

цы: «И гром ещё не грянул, боже правый!» [35: VII: с. 119].

Вкниге «Невольник чести, или Драматург Пушкин» С.Б. Рассадинсчитает,чтосвоегородаключом,которыйпомогаетвыявить «состояние героев («Скупого рыцаря». – С.Д.), их взаимоотношения, их восприятие мира», является, как ни каламбурно это звучит, слово «ключ» [38: с. 80]. Действительно, если в первой сцене пушкинской трагедии слово «ключ» употребляется единожды, когда ростовщик Соломон сравнивает дворянское слово с ключом «отброшеннойшкатулкивморе»[35:VII:с.105],авовторойсцене — дважды («Когда я ключ в замок влагаю…», «Украв ключи у трупа моего…» [35: VII: с. 112]), то в финале третьей, последней

14

сцены — трижды, причём здесь оно уже звучит как предсмертное заклинание умирающего скупого рыцаря:

Простите, государь…. Стоять я не могу… мои колени

Слабеют… душно!.. душно!.. Где ключи?

Ключи, ключи мои!.. [35: VII: с. 120].

В связи с этой последней репликой барона Филиппа С.Б. Рассадин замечает: «Умирая, рыцарь хватается за эмблему ростов-

щичества» [38: с. 82].

Ещё ранее один из авторов сопроводительного текста к книге «Болдинская осень» (М., 1974) В.И. Порудоминский тонко подметил: «Рыцарь, который готов ещё старый меч обнажить «рукой дрожащей», умирая, бормочет про ключи. Власть ключей приходит на смену власти меча…» [7: с. 236].

По-видимому, неслучайно другой «великий» скупец Плюшкин из«Мертвыхдуш»Н.В.Гоголявсвоёмвнешнемобликеизображает- сячерезобраз-метафоруключа.Какмыпомним,припервомпоявле- нии Плюшкина Чичикову даже кажется, что перед ним не «мужик», а «баба»: «По висевшим у ней за поясом ключам и по тому, что она бранила мужика довольно поносными словами, Чичиков заключил, что это, верно, ключница (курсив мой. – С.Д.)» [12 : с. 108].

Но в «Скупом рыцаре» много и других образных лейтмотивов, которые так или иначе варьируются в трёх последующих маленьких трагедиях. Это мотив преступления, убийства, ибо где культ денег, стяжательство, ростовщичество, там, как правило, злодейство и преступление.

Барон (а именно так, а не иначе, он назван в авторских ремарках) прекрасно отдаёт себе отчёт в том, какой ценой достаётся ему золото. C одной стороны, это цена постоянного отречения от всех радостей жизни, цена непрестанных самоограничений, лишений, «горьких воздержаний», умерщвления всех желаний, подавлений в себе всех нормальных человеческих чувств: любви, жалости, привязанностей, в том числе и вполне естественного чувства любви к родному сыну.

15

Сам Барон так говорит об этом в своём монологе:

Кто знает, сколько горьких воздержаний, Обузданных страстей, тяжелых дум, Дневных забот, ночей бессонных мне Всё это стоило? [35: VII: с. 113].

И потому ему кажется чудовищной несправедливостью, что все те несметные богатства, которые он накопил, «выстрадал» (очень характерное и показательное слово в устах Барона), достанутся его «наследнику» Альберу даром, «…шутя, как игроку, который / Гремит костьми, да груды загребает» [Там же] (мотив азартной игры, который затем «отзовётся» в «Пиковой даме». В конце второй главы повести Германну, который был «в душе игрок» и который также мечтает о богатстве, как и Альбер, приснятся «груды червонцев (курсив мой. – С.Д.)» [35: VIII: с. 235; 236]. Кстати, Германн иногда и рассуждает, как Барон. Барон предвидит, что после его смерти Альбер «с толпой ласкателей, придворных жадных» быстро промотает отцовское наследство, все его сокровища, которые «потекут» в «диравые карманы», а Германн заклинает графиню открыть ему тайну трёх карт: «Для кого вам беречь вашу тайну? Для внуков? Они богаты и без того; они же не знают и цены деньгам. Моту не помогут ваши три карты. Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот всётаки умрет в нищете, несмотря ни на какие демонские усилия»

[35: VIII: с. 241]).

С другой стороны, в глазах Барона золото — это «тяжеловесный представитель» «… человеческих забот, / Обманов, слез, молений и проклятий». Он это прекрасно сознаёт и потому восклицает в своём монологе:

Да! если бы все слезы, кровь и пот, Пролитые за всё, что здесь хранится, Из недр земных все выступили вдруг,

То был бы вновь потоп — я захлебнулся б В моих подвалах верных… [35: VII: с.111].

16

Действительно, в основании большей части его богатства — кровь, слёзы, страдания людей. Барон помнит, какой ценой достался каждый из дублонов в его сундуках. Рассматривая какойто«дублонстаринный», онвспоминаетонесчастнойвдове своего должника, которая «нынче», прежде чем отдать «мужнин долг», по-видимому, последнее, что у неё было, «с тремя детьми полдня перед окном / <…> стояла на коленях воя»:

Шел дождь, и перестал и вновь пошел, Притворщица не трогалась; я мог бы Ее прогнать, но что-то мне шептало, Что мужнин долг она мне принесла,

И не захочет завтра быть в тюрьме [Там же].

Но скупого рыцаря нисколько не трогают слёзы и страдания бедных людей. Его сердце давно окаменело, зачерствело, «обросло мохом», хотя в конце своего монолога он и утверждает обратное. Размышляя над другой монетой, Барон отдаёт себе отчёт в том, что и за этим дублоном, скорее всего, преступление, злодейство, может, даже убийство:

А этот? этот мне принес Тибо — Где было взять ему ленивцу, плуту? Украл, конечно; или, может быть,

Там на большой дороге, ночью, в роще… [Там же].

По существу, не выбирая средств для удовлетворения своего корыстолюбия, стяжательства, своей страсти к накоплению, Барон и сам превратился в такого же разбойника, как и какойто внесценический Тибо. Возможно, когда Пушкин набрасывал те строки монолога Барона, в которых говорится о бедной вдове «с тремя детьми», о Тибо, который вынужден был пойти на разбой, чтобы отдать долг ростовщику Барону, ему пришло на ум то место из своей «южной» поэмы «Братья-разбойники», в котором так описываются злодеяния «страшного семейства» преступников:

17

Опасность, кровь, разврат, обман — Суть узы страшного семейства; Тот их, кто с каменной душой Прошел все степени злодейства; Кто режет хладною рукой Вдовицу с бедной сиротой, Кому смешно детей стенанье, Кто не прощает, не щадит, Кого убийство веселит,

Как юношу любви свиданье [35: IV: с. 145].

Как видим, многое из того, что говорится в этой поэме об «удалых шайке» [Там же] (как тогда иногда называли разбойников,отсюдаинародныепесни«удалые»или«разбойничьи»),присуще и Барону (даже и слова те же): и у него «каменная душа», и в нём нет сострадания к людям, и он ничего не прощает и никого не щадит, в том числе и «вдовицу с бедной сиротой» (в «Скупом рыцаре» — «вдова» «с тремя детьми (здесь и ниже курсив мой. – С.Д.)»), и он в начале своего монолога сравнивает себя с «молодым повесой», который с нетерпением «… ждет свиданья / С какой-нибудь развратницей лукавой / Иль дурой им обману-

той…» [35: VII: с. 110].

Да и сам Барон, когда хочет отпереть сундук с золотом, испытывает почти те же противоестественные, болезненно-острые, извращённые ощущения, что и закоренелый убийца-садист при совершении преступления:

Нас уверяют медики: есть люди, В убийстве находящие приятность. Когда я ключ в замок влагаю, то же

Я чувствую, что чувствовать должны Они, вонзая в жертву нож: приятно

И страшно вместе (курсив мой. – С.Д.) [35: VII: с. 112].

Примерно то же будет чувствовать и Сальери, отравив Моцарта, то есть совершив злодейство, убийство:

18

… и больно, и приятно, Как будто тяжкий совершил я долг,

Как будто нож (опять нож! – С.Д.) целебный мне отсек Страдавший член! [35: VII: с. 133].

Да и Дона Анна в «Каменном госте» из других побуждений («по долгу чести», чтобы отомстить за убитого мужа) готова пойти на убийство. Когда Дон Гуан спрашивает её, что бы она сделала, встреться на её пути убийца её мужа, Дона Анна без колебаний отвечает: «Тогда бы я злодею / Кинжал вонзила в сердце» [35: VII: с. 167]. «Странную приятность» (опять это устойчивое словосочетание, проходящее как рефрен через почти все маленькие трагедии ) находил в «печальном взоре / И помертвелых губах» своей умершей возлюбленной Инезы и Дон Гуан. Здесь, конечно, речь не идёт об убийстве или каком-то другом преступлении, но чувства, обуревающие Дон Гуана при воспоминании о «бедной Инезе», транспонируются в какой-то комплекс, сгусток сложных и противоречивых эмоций, где «странная приятность» опять-таки связана со смертью человека («… и помертвелых губах»).

Однако Барон не только чувствует что-то общее с патологиче- скойпсихологиейубийц,преступников,—вразговоресГерцогом он называет преступником Альбера («На сына я / Сердит <…> / За злое преступленье»), а затем и вовсе обвиняет его в покушении на убийство: «Он…. он меня / Хотел убить» [35: VII: с. 117–118]. Потенциальный убийца и ростовщик Соломон, который предлагает Альберу с помощью знакомого аптекаря отравить отца.

Вольными или невольными убийцами являются и некоторые другие персонажи маленьких трагедий. О Сальери мы уже упоминали выше и ещё вернёмся к нему в связи с темой преступления при рассмотрении «Моцарта и Сальери».

Уже в первой сцене «Каменного гостя» мы узнаём, что Дон Гуан тайно возвращается в «Мадрит» из ссылки, в которую он был отправлен испанским королём за убийство на дуэли Командора (высшее звание в рыцарском ордене) Дона Альвара. И далее на протяжении всей трагедии тень убитого им Командора всё время сопровождает Дон Гуана, так или иначе определяет все его

19

мысли и поступки: « <…> Чтобы меня оставила в покое / Семья убитого… (Командора. Здесь и ниже курсив мой. – С.Д.)» [35: VII: с. 138]; «… супруга командора // Убитого… не помню кем?» [35: VII: с.140]; «Мужа (то есть Командора. – С.Д.) повалил (то есть убил. – С.Д.) / Да хочет поглядеть на вдовьи слезы» [35: VII: с. 143]; «… Что Гуан на поединке честно / Убил его (Дон Карлоса. – С.Д.) родного брата?» [35: VII: с. 146]; « <…> Убий-

ца мужа (то есть Дон Гуан. – С.Д.) / Один и есть» [VII: с. 166]; «Я убил / Супруга твоего; и не жалею / О том — и нет раскаянья во мне» [35: VII: с. 167].

Дон Гуан не только является убийцей Командора, он, повидимому, не желая того (ибо совсем с другими помыслами приходит к Лауре), убивает в скоротечном поединке и вызвавшего его надуэльДонКарлоса,аЛаура,будучиневольнойсвидетельницей этого поединка, восклицает негодующе: «Что там? / Убит? прекрасно! в комнате моей! / Что делать мне теперь, повеса, дьявол?» [35: VII: с. 150], а сам Дон Гуан, нисколько не жалея об убийстве Дон Карлоса, произносит в начале третьей сцены: «Всё к лучшему: нечаянно убив / Дон Карлоса, отшельником смиренным / Я скрылся здесь… (на кладбище Антоньева монастыря в Мадриде. – С.Д.)» [35: VII: с. 153]. Таким образом, слово «убить» и производные от него рефреном звучат и в этой маленькой трагедии.

Но вернёмся к «Скупому рыцарю». Есть ещё один сквозной мотив, который красной нитью проходит через все маленькие трагедии. Это мотив безумия, каждый раз своеобразно толкуемого персонажами маленьких трагедий. По мнению Альбера, Барон не совсем нормален хотя бы потому, что при всём своём богатстве он ведёт жизнь предельно аскетическую: «…в нетопленной конуре / Живет, пьет воду, ест сухие корки…» [VII: с. 106]. В глазах скупого рыцаря Альбер — «безумец», поскольку после смерти Барона почти наверняка расточит его сокровища : «Он разобьет священные сосуды, / Он грязь елеем царским напоит — / Он расточит…» [35: VII: с. 113]. Поэтому Барон ставит знак равенства между безумием и расточительством. Неслучайно эти два слова в его монологе следуют одно за другим как синонимы: «… Мой

20