«Маленькие трагедии» А.С. Пушкина как авторский цикл. Учебное пособие

ми уточнениями солидаризуется Г.П. Макогоненко: «Пир во время чумы превращается в пиршество духа свободного человека, в торжество духовного начала» [26: с. 239].

Существует и другая точка зрения, прямо противоположная первой. Так, С.Т. Овчинникова в своей содержательной статье рассматривала данную трагедию как «... нравственный приговор пиру во время чумы» [32: с. 51]. Однако и в статье С.Т. Овчинниковойсложнаяпроблематика«Пиравовремячумы»раскрывается через сопоставление двух образов — Вальсингама и Священника. Остальных персонажей трагедии она, вслед за дореволюционным исследователем Д.С. Дарским, рассматривает как «статистов» и в своем анализе пьесы почти не принимает во внимание. Кроме того, С.Т. Овчинникова считала, что «мужественный и бодрый тон» гимна Вальсингама передаёт ощущения и чувства самого Пушкина: «... Страсть, разбушевавшаяся стихия, сильный накал чувства, даже направленного на зло, даже греховного и разрушительного, для Пушкина красивы и обаятельны» [Там же: с. 52] .

С иных позиций, но к аналогичной мысли приходит в своей статье, посвящённой «Пиру во время чумы», В. Соловьев: «… Песня Вальсингама принадлежит одновременно и герою, и автору, одновременно обоим» [41: с. 121].

Попробуем разобраться в нравственно-этической проблематике «Пира во время чумы», в том, как преломляются в этой последней из «маленьких трагедий» гуманистические идеалы А.С. Пушкина.

Все персонажи трагедии так или иначе вовлечены в философский спор, в диспут о том, как вести себя человеку перед угрозой неотвратимой смерти. И спор этот тем острее, тем напряжённее, что каждый из пирующих может сказать о себе словами Г.Р. Державина из его оды «На смерть князя Мещерского» (1779):

Скользим мы бездны на краю,

В которую стремглав свалимся...

(Кстати, Пушкин по-своему перефразирует выражение «бездны на краю» в гимне Вальсингама).

121

В этой «пограничной» ситуации, перед угрозой сиюминутной гибели резче раскрываются характеры персонажей, разность их нравственных позиций. Лирическая композиция «Пира во время чумы» основана на столкновении различных точек зрения, идей и поступков, движущих героями трагедии. Действия же как такового, ярко выраженной сюжетной линии в пьесе нет. И это ещё более усиливает эмоциональный накал произведения.

Первым берёт слово Молодой человек (так он назван в авторской ремарке). Он пытается развеять мрачное состояние пирующих, напоминая им о блестящем острослове Джаксоне, предлагает выпить в его память «... с веселым звоном рюмок, с восклицаньем, / Как будто б был он жив». Но реакция председателя пира Вальсингама на слова Молодого человека резко отрицательная. Джаксон первым из пирующих стал жертвой чумы, «...

выбыл первый / Из круга нашего», и тут не до веселья, уместнее молчание, глубокая сосредоточенность и скорбь: «Пускай в молчаньи / Мы выпьем в честь его». И пирующие согласны с Председателем. Следует авторская ремарка: «Все пьют молча» [35: VII: с. 175–176].

Так, уже в самом начале трагедии Пушкин сталкивает резко контрастные образы, эмоции, настроения: с одной стороны — призыв к круговому веселью, радостным восклицаниям, с другой — молчание, задумчивость, скорбные думы. На этих контрастах построена вся трагедия, эти прямо противоположные, полярные образы и чувства определяют эмоциональную основу характера и поведения каждого из персонажей пьесы. Ведь главная тема трагедии — тема жизни и смерти — поистине всеохватывающая и сама уже несёт в себе зерно конфликта, зерно непримиримых противоречий. Вопросы жизни и смерти, поведения человека во время сурового экзамена, который устраивает людям чума, затрагивают решительно всех действующих лиц трагедии. От решения этих вопросов никто не волен уклониться. И каждый из участников пира по-своему отвечает на них.

Характерно, что через все реплики Молодого человека проходит мысль о веселье, которое, по его мнению, только и может

122

разогнать мрак смерти. Трижды это слово «веселый» повторяется в его первом монологе, и ещё один раз в ответной реплике на слова Луизы. Прочно связана с образом Молодого человека и лексика, передающая строй его беззаботных мыслей и чувств. Молодой человек вспоминает «... шутки, повести смешные, / Ответы острые и замечанья» «весельчака» Джаксона, оживлявшие «застольную беседу», «общий хохот», которым сопровождались его рассказы, предлагает «в своем веселом пированьи» «выпить в его память / С веселым звоном рюмок, с восклицаньем...». Той же беззаботностью пронизано и его обращение к Вальсингаму:

…Послушай Ты, Вальсингам: для пресеченья споров И следствий женских обмороков, спой Нам песню — вольную, живую песню — Не грустию шотландской вдохновенну, А буйную, вакхическую песнь,

Рожденную за чашею кипящей [35: VII: с. 179].

Как видим, позиция Молодого человека предельно эгоистична: забыть о мраке, «…который ныне / Зараза, гостья наша, насылает / На самые блестящие умы», забыть о том, что кругом смерть и горе, что рядом с ними люди навечно уходят «в холодные; подземные жилища» и предаться веселью:

Но много нас еще живых, и нам Причины нет печалиться... [Там же: с. 175].

В отличие от откровенно эпикурейской позиции Молодого человека, строй чувств Вальсингама гораздо трагичнее, сложнее

ипротиворечивее. Здесь и своеобразный вызов смерти, и ужас перед её бессмысленной жестокостью, и неотвязная дума о жене

иматери, и желание в «безумном» веселье забыть про все несчастья, про все «виденья», про «тьму могилы». Поэтому все реплики и монологи Председателя пира (в том числе и его знаменитый гимн) строятся на антитезах: с одной стороны — образы смер-

123

ти, мрака, «мертвой пустоты» домов и вызванные ими настроения тоски, отчаяния, с другой — чувство «упоения» опасностью, всем тем, «что гибелью грозит». Очень точно определил природу чувств Вальсингама В.Г. Белинский: «... Песня председателя оргии в честь чумы — яркая картина гробового сладострастия, отчаянного веселья; в ней слышится даже вдохновение несчастия и, может быть, преступления сильной натуры...» [4: с. 472].

И, действительно, когда Вальсингам обращается к Мери с просьбой спеть «уныло и протяжно» одну из «родимых песен», он думает поначалу, что эта песня поможет пирующим на время отрешиться от скорбных дум и затем вновь обратиться к «веселью» «... безумнее, как тот, кто от земли / Был отлучен каким-ни- будь виденьем».

После исполнения «жалобной», по определению Вальсингама, песни Мери вновь следует реплика Председателя пира, по существу повторяющая предыдущую: «... нет! ничто / Так не печалит нас среди веселий, / Как томный, сердцем повторенный звук!» [35: VII: с. 177–178]. Опять антитезы: печаль

ивеселье, «жалкие стенанья» и «весело и мирно» бегущие потоки и ручьи.

Особенно ярко эти два ряда контрастных образов сталкиваются в гимне Председателя: бодрая, «могущая зима» и «царица грозная, Чума», весёлый треск каминов, «зимний жар пиров»

ичума, которая «в окошко день и ночь / Стучит могильною лопатой», зажжённые огни, пенящиеся бокалы и поцелуи «девы-ро- зы», с одной стороны, и «могилы тьма» — с другой.

Мы сознательно отказываемся от «куплетного» цитирования песни Председателя и жертвуем гармонией пушкинского стиха, чтобы показать, сколько контрастов, антитез в этом своеобразном монологе Вальсингама. Захваченные мужественной энергией

имузыкой гимна, мы иногда не обращаем внимания на его образныйстрой,егопоэтику.Междутем,дляхарактеристикиличности Вальсингама, для понимания сложности и противоречивости его воззрений имеют значение каждое слово, каждый художественный образ, используемый в гимне.

124

Пушкин с исключительным мастерством мотивирует смену

исосуществование различных, часто противоположных страстей

ипсихологических реакций в душе Вальсингама. Это на самом деле веселье от отчаяния, жажда среди «безумных», «неизъяснимых наслаждений» забыть о смерти, горе, страданиях, отгородиться, «запереться» от чумы, и в каком-то упоении от сознания своей дерзости и силы бросить вызов смерти, восславить «царствие Чумы». Здесь и своеобразная бравада, и желание продемонстрировать свое насмешливое, презрительное отношение к тому, чего другие благоговейно боятся.

Однако, на наш взгляд, глубоко заблуждаются те исследователи, которые находят в гимне и во всех остальных репликах Председателя богоборческие мотивы, «с небом гордую вражду». Так, например, В. Соловьев в упоминавшейся выше статье замечает: «Вальсингам, очевидно, антирелигиозен, пафос его — антиклерикальный и богоборческий, христианской вере Священника он противопоставляет мужественный атеизм» [41: с. 115]. И ниже В. Соловьев вновь говорит о гимне Вальсингама как о «богоборческой песне» [41: с. 120].

Нам кажется, что такая трактовка гимна несколько упрощает сложную и противоречивую жизненную позицию Председателя

иопять-таки сводит конфликт пьесы к столкновению смиренной христианской морали и жизнеутверждающего мятежного начала. Кроме того, это никак не согласуется со всеми дальнейшими репликами Председателя.

Ещё менее оправдана попытка отождествлять воззрения Пушкина с мыслями и чувствами Вальсингама, как это делает, например, О.М. Фельдман в книге «Судьба драматургии Пушкина»: «Позиция Председателя пира, безусловно, совпадает с личной жизненной позицией Пушкина» [46: с. 121].

Так ли это? Проследим за репликами Председателя дальше. После появления старого Священника, в ответ на настойчивый призыв последнего прервать «пир чудовищный» и разойтись «по своим домам», Вальсингам замечает: «Дома / У нас печальны — юность любит радость» (снова в одной фразе сталкиваются два

125

противоположных чувства — печаль и радость). И в следующей реплике Председателя вновь те же контрасты, то же балансирование между «печалью», «отчаянием» и «радостью», «бешеным весельем»:

... Я здесь удержан Отчаяньем, воспоминаньем страшным, Сознаньем беззаконья моего,

Иужасом той мертвой пустоты, Которую в моем дому встречаю —

Иновостью сих бешеных веселий,

Иблагодатным ядом этой чаши,

Иласками (прости меня господь) —

Погибшего — но милого созданья... [35: VII: с. 182].

В этой реплике, как в никакой другой, проясняются причины странного и противоречивого поведения Вальсингама, его внезапные и, казалось бы, неожиданные переходы от скорби к «безумному» веселью, от веселья — к безысходному отчаянию, от отчаяния — к глубокой задумчивости. Здесь Пушкин даёт нам ключ к пониманию характера Председателя пира, тех психологических рефлексов, отсветов, которые отбрасываются одним чувством на другое. Вальсингам сознаёт беззаконность к кощунственность пира во время чумы и вместе с тем не может противиться притягательной власти и силе «бешеных веселий», которые отвлекают его от «отчаянья», «воспоминаний страшных».

Эта борьба противоположных чувств, эмоциональных стихий завершается взрывом, когда Священник упоминает имя Матильды, недавно умершей жены Вальсингама. Характерна даже ремарка, передающая непроизвольное и сильное волнение Председателя пира: «встает». Он не хочет, чтобы тревожили память самого дорогого ему человека, не хочет даже упоминать здесь, среди «бешеных веселий», «в гробу навек умолкнувшее имя». Страшные воспоминания с новой силой обрушиваются на Вальсингама. Он как бы прозревает наконец, видит то, что раньше, в «своем веселом пированьи», старался не замечать: беззаботно

126

ухмыляющегося Молодого человека, перекошенное ужасом лицо Луизы, кроткую задумчивость и неподдельную скоробь Мери — этого «погибшего, но милого созданья», разгневанного «безбожным пиром» Священника:

Где я? святое чадо света! Вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнет уже...

Иесли до сих пор «хор» сочувственно и даже с восторгом принимал все реплики Председателя, то теперь, в ответ на эти слова Вальсингама, какой-то женский голос в страхе произносит: «Он сумасшедший — / Он бредит о жене похороненной!» [Там же: с. 183].

Ихотя Вальсингам ещё не может и не хочет уйти с пира вместе со Священником («Отец мой, ради Бога, / Оставь меня!»), но и принимать участие в «бешеном веселье» он больше не будет. Пир продолжается. Но Председатель, как сказано в пушкинской ремарке, «остается погруженный в глубокую задумчивость»

[Там же: с. 184].

Таким образом, если рассматривать гимн Председателя с учётом всех его остальных реплик, как звено его раздумий о жизни и смерти,становитсяясно,чтоПушкинхотелпривестисвоегогероя

кчувству трагической сопричастности к тому, что происходит вокруг него. Пушкин не только провозглашает устами Вальсингама гимн смелости, но и показывает, что гордое «упоение», больше того, опьянение, бравирование чувством опасности посреди всеобщего несчастья приводит в конце концов к нравственной глухоте, в освобождению от нравственных и человеческих норм бытия.

Счастье, и даже сама возможность, иллюзия счастья невозможны, когда все вокруг несчастны, когда кругом страдания и смерть. Сама идея пира во время чумы эгоистична и антигуманна. Человек в ответе за происходящее рядом, даже если непосредственноонэтимнезадет.Итутневольноприходитнапамятьмного раз цитировавшееся изречение английского поэта и священника Джона Донна (1572-1631): «Нет человека, который был бы, как

127

Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши... . Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по тебе». Эти слова, говорящие о непреходящей ценности каждой человеческой жизни, о слитности каждого человека с судьбами всего человечества очень точно выражают гуманистическую направленность пушкинской трагедии.

Пушкин по-своему воспринял этот общечеловеческий мотив, эту гуманистическую традицию, показав, что, какими бы тяжкими ни были испытания, человек должен сознавать свою личную ответственность за происходящее, возвыситься над своей судьбой. Последняя ремарка трагедии (кстати, целиком пушкинская) говоритотом,чтоголоссовестипроснулсявВальсингаме,знаменуя начало пробуждения в нём человеческого, доброго, светлого.

Перейдем к другим персонажам, к другим участникам философского спора на пиру. Облик каждого из них также очерчен типическим кругом мыслей и чувств, и, что не менее существенно, характерной лексикой и даже интонацией, в которой явственно слышится его голос. И Мери, и Луиза, и Священник также являются выразителями определенной идеи, воплощённой в образах, настойчиво повторяющихся во всех их репликах и монологах. Именно эти образные лейтмотивы и определяют эмоциональный строй, эмоциональную основу характеров данных персонажей.

Трогателен образ «милой Мери», в котором словно слышится отзвук «болдинского» (1830 года) стихотворения Пушкина «Из Barry Cornwall («Пью за здравие Мери...»)» — вольного подражания песне английского поэта Барри Корнуолла (1787–1874). Это характер цельный, полный самоотречения, освещённый прелестью поэзии, любовью и преданностью.

От лица безвестной Дженни «задумчивая» Мери поёт трогательную и безыскусную песню, где раскрывается её самоотверженность, моральная сила, чистота и человечность. В этот роковой час героиня песни горюет не о себе, хотя и её страшит путь в загробное царство. Все её помыслы и думы сосредоточены на скорби и страданиях других людей, устремлены к возлюбленно-

128

му, Эдмонду, которого она клянется не покинуть «даже в небесах». Любовь Мери (Дженни) (эти два образа как бы совпадают в песне) преодолевает страх смерти.

Не страсть, не ожесточение, не разнузданный эгоизм, а нежность, грусть и задумчивость управляют её душой. Ф.М. Достоевский в своей знаменитой речи о Пушкине, произнесённой 8 июня 1880 года в заседании Общества любителей российской словесности, очень точно определил эмоциональную основу образа Мери, отметив, что в её песне слышится «тоска британского гения, его плач, его страдальческое предчувствие своего грядуще-

го» [19: с. 146].

И действительно, глубокой грустью веет на нас от картин опустошённого чумою селения, заброшенной нивы, «глухо запертой» школы, в которой уже не раздаются детские голоса. Кругом смерть и тишина, особенно резко контрастирующие с тем, что было до пришествия чумы:

Было время, процветала

Вмире наша сторона:

Ввоскресение бывала Церковь божия полна; Наших деток в шумной школе Раздавались голоса, И сверкали в светлом поле

Серп и быстрая коса [35: VII: с. 176].

Поэтика песни необычайно своеобразна, проста и лаконична. Пушкин избегает откровенного и подчеркнутого лиризма, эмоциональных и украшающих эпитетов. В песне только одно сравнение, но зато необычайно сильное и выразительное: «И могилы меж собой, / Как испуганное стадо, / Жмутся тесной чередой» [Там же: с. 177]. И от этого картины печали и запустения потрясают особенно сильно, до боли сжимают сердце.

Но песня Мери не оставляет впечатления безысходности. Героиня песни могла бы сказать о себе стихами Пушкина: «...

печаль моя светла, / Печаль моя полна тобою». Тревога за лю-

129

бимого, за своего Эдмонда — вот чем наполнены её последние мгновения:

Если ранняя могила Суждена моей весне — Ты, кого я так любила, Чья любовь отрада мне, — Я молю: не приближайся К телу Дженни ты своей; Уст умерших не касайся, Следуй издали за ней.

Ипотом оставь селенье. Уходи куда-нибудь, Где б ты мог души мученье Усладить и отдохнуть.

Икогда зараза минет, Посети мой бедный прах; А Эдмонда не покинет

Дженни даже в небесах! [Там же].

Сила духа кроткой, «задумчивой» Мери особенно полно проявляется при её сопоставлении с «жестокой», «страстьми томимой» Луизой. Пушкин противопоставляет альтруизм, нравственную чистоту и отзывчивость Мери («Мой голос слаще был в то время: он / Был голосом невинности...») эгоизму, ожесточению и душевной чёрствости Луизы.

Напервыйвзгляд, Луизаолицетворяетсобойтвёрдость.Унеё «мужское сердце», ей неведомы, как она сама говорит, «женские слезы» и скорбные песни «крикливых северных красавиц». Она высмеивает Мери за её «взор слезливый», за её лирическую песню.Нотутжевыясняетсяшаткостьинепрочностьтакойпозиции. Появляется чёрная телега, «наполненная мертвыми телами», раздаётся зловещий стук её колес, и Луиза падает в обморок. А Председатель произносит наполненные глубоким смыслом слова:

Ага! Луизе дурно; в ней, я думал — По языку судя, мужское сердце.

130