«Маленькие трагедии» А.С. Пушкина как авторский цикл. Учебное пособие

История отношений Дон Гуана и Дон Альвара (Командора) отнюдь не завершается убийством последнего на дуэли. На протяжении всей трагедии происходит как бы противоборство, внутренний поединок этих двух персонажей — живого «импровизатора любовной песни» и мёртвого «мраморного супруга» Доны Анны. Отсюда и постоянное сравнение, сопоставление Дон Гуана и Командора, но, как всегда у Пушкина, не прямое, «лобовое», резко контрастное, а обозначенное неприметными, на первый взгляд, штрихами.

Как ни парадоксально, наиболее объективную характеристику своему сопернику даёт Дон Гуан. Ожидая Дону Анну на кладбище и глядя на статую Командора, Дон Гуан сначала иронизирует над несоответствием наружности Дон Альвара, каким он был при жизни, с его мраморным изваянием:

Каким он здесь представлен исполином! Какие плечи! что за Геркулес!..

А сам покойник мал был и щедушен (так у Пушкина. – С.Д.), Здесь, став на цыпочки, не мог бы руку

До своего он носу дотянуть [35: VII: с. 153].

В черновых вариантах трагедии описание внешности живого Командора было более нейтральное: «А сам покойник мал был ху<дощав?>» [35: VII: с. 311].

Попутно отметим, что у самого Пушкина было всегда стойкое неприятие рукотворных кладбищенских памятников, слегка ироническое к ним отношение. Вспомним одно из стихотворений «каменноостровского» цикла 1836 года «Когда за городом, задумчив, я брожу…», где лирический герой посещает петербургское «публичное кладбище» и видит довольно убогую, несуразную картину, весьма далёкую от того, какое должен вызывать (и вызывал в сентиментальноромантической поэзии) вид места захоронения и последнего приюта человека:

Решетки, столбики, нарядные гробницы, Под коими гниют все мертвецы столицы,

91

В болоте кое-как стесненные рядком,

Как гости жадные за нищенским столом…[35: III: с. 422].

Всё это отчасти воспроизводит лексику и отдельные детали рассматриваемой пьесы: «решетка заперта» (здесь и далее курсив мой. – С.Д.), «на мужнину гробницу», «гробницу эту ангел посетил», «не при гробнице мертвого счастливца», «Каменный гость». Наконец, и там, и здесь даётся картина столичного кладбища (петербургского — в первом случае, и мадридского — во втором).

Далее эти, говоря словами Пушкина, сказанными в другом месте и по другому поводу, «странные сближения» ещё более усилены, скорее всего, неосознанно, непроизвольно:

По старом рогаче вдовицы плач амурный…[Там же].

Ситуация, почти моделирующая, правда, в сниженном, а не в трагедийном плане, пушкинского «Каменного гостя», где несколько раз устами разных персонажей говорится о том, что вдова Командора Дона Анна постоянно приезжает «на мужнину гробницу» «за упокой души его молиться, / И плакать» [35:VII: с. 140, 142]; «Когда сюда, на этот гордый гроб / Пойдете кудри наклонять и плакать» [Там же: с. 156].

Отличие в том, что у Доны Анны это плач искренний («… бедная вдова, / Всё помню я свою потерю. Слезы / С улыбкою мешаю, как апрель» [Там же: с. 163]), по крайней мере, до встречи с Дон Гуаном, а в процитированном выше стихотворении – фаль- шиво-лицемерный. Хотя и в «Каменном госте» несколько нарочитая, показная благопристойность, «этикетность» поведения Доны Анны подчеркнута не только её тирадой «Вдова должна и гробу быть верна (курсив мой. – С.Д.), но и её готовностью принять у себя влюблённого в неё незнакомца Дона Диего (Дон Гуана) после нескольких минут объяснения с ним. В последней же сцене трагедии, откровенно признаваясь в своей женской слабости и бессилии устоять перед любовным напором Дон Гуана («О Дон Гуан, как сердцем я слаба»), она дарит ему «мирный поцелуй» не

92

только как «залог прощенья», но и как обещание грядущих, более откровенных и смелых знаков внимания.

Не случайно Лепорелло, который не испытывает никаких иллюзий относительно женской, а тем более вдовьей, преданности и верности, узнав о том, что Дона Анна назначила его господину свидание у себя дома, цинично-пренебрежительно произносит: «Неужто! / О вдовы, все вы таковы» [Там же: с. 159 ]. А. Ахматова же в позднейших дополнениях к своей статье о «Каменном госте» прямо называет Дону Анну «ханжой» и «типичной католической дэвоткой» [3: с. 128].

Но продолжим сопоставление Дон Гуана и Командора. После издевательского и даже несколько двусмысленного сравнения Дон Альвара со стрекозой, наколотой на булавку («Когда за Ескурьялом мы сошлись, / Наткнулся мне на шпагу он и замер / Как на булавке стрекоза…») (о литературном источнике этого сравнения см. в статье: Рак В.Д. «Ирвинговская реминисценция в “Каменном госте“» [37: с. 163–169]), Дон Гуан всё-таки воздаёт должное покойному Командору: «…А был / Он горд и смел — и дух имел суровый (здесь и далее курсив мой. – С.Д.)» [35: VII: с. 153 ].

Оценканесколькопротиворечивая:перваяполовинаэтойфразы имеет явно положительный оттенок, а вторая может восприниматься двояко, особенно если вспомнить слова того же Дон Гуана о муже покойной Инезы: «Муж у нее был негодяй суровый».

Намёк на то, что и Командор при жизни был супругом-деспо- том, содержится в реплике Дон Гуана, обращённой к Монаху:

Он Дону Анну взаперти держал, Никто из нас не видывал ее [Там же: с. 142].

В этом контексте весьма частый и в целом лишённый отрицательного значения у Пушкина эпитет «суровый» (ср.: «Я знаю жребиймнеготовый:/Меняотецибратсуровый/Немиломупродать хотят…» — слова Черкешенки из поэмы «Кавказский пленник» [35: IУ: с. 104]; «Суровый Дант не презирал сонета…» — из стихотворения «Сонет» [35: III: с. 214] и т.п.), несёт в устах Дон Гуана иной оценочный характер, иную, негативную, семантику.

93

Слова же Дон Гуана о Командоре («А был / Он горд…») ещё раз прозвучат в «Каменном госте», но уже применительно к гробнице покойного мужа Доны Анны: «…Когда сюда, на этот гордый гроб / Пойдете кудри наклонять и плакать».

Но и пушкинский Дон Гуан, если сравнивать его с Командором, тоже «горд и смел». Вспомним одну из его первых реплик («…Я никого в Мадрите не боюсь»), что он вскоре доказывает во время непредвиденного поединка с Дон Карлосом, а в конце трагедии — в сцене появления статуи Командора:

С т а т у я Всё кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.

Д о н Г у а н Я? нет. Я звал тебя и рад, что вижу (здесь и далее курсив мой. – С.Д.)

[35: VII: с. 171].

Если Дон Гуан и готов преклонить «дрожащие колена» [Там же: с. 168] , то только перед одним человеком — перед Доной Анной.

Командор ревнив: «Недаром же покойник был ревнив. / Он Дону Анну взаперти держал»; «Ты думаешь, он станет ревновать?»; «Кажется, на вас она (статуя Командора. – С.Д.) глядит / И сердится» [Там же: с. 142; 159; 160]. Но ревность, может быть, даже ещё в большей степени, присуща и Дон Гуану (представляющемуся Доне Анне до поры до времени вымышленным именем — Дон Диего): «Дон Диего, / Так вы ревнивы. — Муж мой

иво гробе / Вас мучит?» [Там же: с. 163].

Иэто чувство Дон Гуана тем сильнее, что он ревнует Дону Анну не к живому человеку, а к покойнику, хотя и понимает всю безнадёжность своей ревности: «Я не должен ревновать. / Он вами выбран был». Дон Гуан, как и Дмитрий Самозванец в пушкинском «Борисе Годунове», не хочет «…делиться с мертвецом / Любовницей, ему принадлежащей» [35: VII: с. 61]. И потому А. Ахматова совершенно справедливо указывала на то, что в «Каменном госте» «…тема загробной ревности (то есть боязни её) звучит так же громко, как и тема возмездия» [3: с. 125].

94

Оба — и Командор, и Дон Гуан — в глазах других людей «счастливцы» или, по крайней мере, не раз испытывали счастье. Вспомним реплики, с явным оттенком ревности, если даже не зависти, Дон Гуана о Командоре: «…И думаю — счастлив, чей хладный мрамор / Согрет ее дыханием небесным / И окроплен любви ее слезами…»; «Здесь — не там, / Не при гробнице мертвого счастливца»; «Счастливец! он сокровища пустые / Принес к ногам богини, вот за что / Вкусил он райское блаженство!» [35: VII: с. 154; 163; 164].

В свою очередь, Дон Карлос в диалоге с Лаурой так же убеждённо называет «счастливцем» Дон Гуана: «Счастливец! / Так ты его любила» [Там же: с. 147].

Сам же Дон Гуан, в зависимости от благосклонности Доны Анны, считает себя то вполне счастливым («… Только с той поры / И понял я, что значит слово Счастье»; «Еще не смею верить, / Не смею счастью моему предаться…»; «Милый Лепорелло! / Я счастлив!…»; «Я счастлив как ребенок!»; «Я счастлив! / Я петь готов, я рад весь мир обнять»; «Наслаждаюсь молча, / Глубоко мыслью быть наедине / С прелестной Доной Анной») [Там же: с. 157; 158; 159; 163]), то глубоко несчастным («Несчастный, жертва страсти безнадежной»; «…но видеть / Вас должен я, когда уже на жизнь / Я осужден»; «Утешь вас бог, как сами вы сегодня / Утешили несчастного страдальца»; «Скажите мне: несчастный Дон Гуан / Вам незнаком?» [Там же: с. 155; 157; 158; 166]).

Оба — и Командор, и Дон Гуан — знатны и богаты («Д о н а А н н а: «Мы были бедны, Дон Альвар богат»; «Д о н Г у а н: «Если б / Я прежде вас узнал — с каким восторгом / Мой сан, мои богатства, всё бы отдал, / Всё, за единый благосклонный взгляд»

[Там же: с. 164]).

Наконец, и Командор, и Дон Гуан, каждый по-своему, любят Дону Анну («Когда бы знали вы, как Дон Альвар / Меня любил!»; «Я Дон Гуан и я тебя люблю»; «Вели — умру; вели — дышать я буду / Лишь для тебя» [Там же: с. 164; 167; 168]).

Но можно говорить не только о сходстве, но и о глубоком различии этих двух персонажей. Командор — в глазах Дон Гуа-

95

на — человек благоразумный, рациональный: «…Он человек разумный / И верно присмирел с тех пор, как умер» [Там же: с. 159] (латинское выражение «Homo sapiens» («Человек разумный», название человека как зоологического вида) здесь дано с явным оттенком насмешки, иронии).

В противоположность Командору, Дон Гуану свойственно не благоразумие, а, скорее, некоторое легкомыслие, импульсивность, несдержанность, предельная открытость чувств и переживаний: «Скоро / Я полечу по улицам знакомым…»; «О, Лауру! / Я прямо кнейбегуявляться»;«Кнейпрямовдверь—аесликто-нибудь/Уж у нее — прошу в окно прыгнуть»; «Слушай, Лепорелло, / Я с нею (с Доной Анной. – С.Д.) познакомлюсь» [Там же: с. 137; 140; 143].

Особенно эта безудержность характера Дон Гуана, его готовность на всё, на любые безрассудства, даже безумства ради обладания любимой женщиной проявляется в полном страсти и огня монологе героя, когда он с готовностью подхватывает реплику Доны Анны — «Вы не в своем уме» — и, как бы жонглируя ею, рассматривая её с разных сторон, обыгрывает эти слова при помощи искусной анафоры — «Когда б я был безумец…»:

Или желать Кончины, Дона Анна, знак безумства? Когда б я был безумец, я б хотел В живых остаться, я б имел надежду

Любовью нежной тронуть ваше сердце; Когда б я был безумец, я бы ночи Стал провождать у вашего балкона, Тревожа серенадами ваш сон.

Не стал бы я скрываться, я напротив Старался быть везде б замечен вами; Когда б я был безумец, я б не стал Страдать в безмолвии… [Там же: с. 156].

Вдохновенные, «странные» речи Дон Гуана не могут не вызвать отклика в сердце Доны Анны, не могут оставить её безучастной, и вот уже это слово «безумство» как эхо звучит и в её устах:

96

Больше того, Дон Гуан не приемлет того, что хоть как-то свидетельствует о неподвижности, отсутствии жизни. Так, в начале трагедии он с пренебрежением отзывается о северных красавицах: «В них жизни нет, всё куклы восковые» [Там же: с. 138] (ср.

впушкинском«БорисеГодунове»всцене«ЗамоквоеводыМнишка в Санборе» обмен репликами одной из танцующих пар о Марине Мнишек: «К а в а л е р: «Что в ней нашел Димитрий?». —

Да м а: «Как! она / Красавица». — К а в а л е р: «Да, мраморная нимфа: / Глаза, уста без жизни, без улыбки…» [35: VII: с. 56]). Почти во всех репликах Дон Гуана настойчиво подчеркивается холодность и неподвижность статуи Командора: «…Счастлив, чей хладный мрамор / Согрет ее дыханием небесным»; «И вижу вас уже не на коленах / Пред мраморным супругом».

Втой же статье Р.О. Якобсона, которую мы процитировали выше, содержится указание на то, что в символике Пушкина «ожившая статуя в противоположность призраку является орудием злой магии, она несёт разрушение…» [52: с. 173].

И это на самом деле так. Явление ожившей статуи Командора

вмомент, когда Дона Анна дарит Дон Гуану «холодный (курсив мой. – С.Д.), мирный» поцелуй, не только разрушает наметившееся счастье двух влюбленных, но и несёт смерть, по крайней мере, одному из героев — Дон Гуану.

Но если статуя, по мнению Р.О. Якобсона, ассоциировалась у Пушкина «…с сатанинскими силами, с колдовством» и даже с демонизмом [там же], то и Дон Гуан в «Каменном госте» не раз называется демоном, дьяволом (Л а у р а: «Что делать мне теперь, повеса, дьявол?»; Д о н а А н н а: «Вы, говорят, безбожный развратитель, / Вы сущий демон»[35: VII: с. 150; 169]).

Однако у пушкинского Дон Гуана есть не только загробный враг и соперник, но и живой — Дон Карлос, по-видимому, родной брат Командора. В указанной выше монографии С.Б. Рассадин замечает: «Командор — воплощение сурово регламентированного средневековья, откуда является в драму и его родственник Дон Карлос. Они родня не только по крови — по душе» [38: с. 267].

98

Действительно, оба они по разным причинам ненавидят Дон Гуана. Командор из своего загробного мира испытывает ревность к Дон Гуану, который довольно быстро и не без успеха обольщает Дону Анну. Л е п о р е л л о : «Кажется, на вас она (статуя Командора. – С.Д.) глядит / И сердится (курсив мой. – С.Д.)» [35: VII: с. 160 ]. Дон Карлос видит в Дон Гуане не только убийцу своего брата (П е р в ы й (гость. – С.Д.). «Она забыла…» Л а у р а. «Что? Что Гуан на поединке честно / Убил его родного брата?» [Там же: с. 146]), но и счастливого соперника в борьбе за благосклонность Лауры. Характерно, что и первая реакция Дон Карлоса на одно только упоминание имени Дон Гуана та же, что и в третьей сцене у статуи Командора (П е р в ы й (гость. – С.Д.). «Дон Карлос, не сердись [Там же]» (здесь и ниже курсив мой. – С.Д.).

Попутно отметим ещё одно фразеологическое сближение. Не только Дон Карлос, но и Дона Анна не могут оставаться спокойными, когда в их присутствии произносят имя Дон Гуана (Д о н К а р л о с (Лауре. – С.Д.). «Но знаешь: не могу / Я слышать это имя равнодушно…»; Д о н Г у а н (Доне Анне — в четвёртой сцене трагедии. – С.Д.): «Когда б я вас обманывать хотел, / Признался ль я, сказал ли я то имя, / Которого не можете вы слышать?» [Там же: с. 146; 169]).

Но дело, конечно, не только в лексических и фразеологических совпадениях, а в том, что и Командор, и Дон Карлос в чём-то двойники по своей роли в сюжете, по своей функции в трагедии. Командор (как явствует из названия пьесы) — «каменный гость», Дон Карлос — «угрюмый гость» (кстати, любопытно, что почти все главные герои пушкинских произведений, в том числе созданных в болдинскую осень 1830 года, в известных жизненных ситуациях и коллизиях проявляют это качество или свойство характера — угрюмость. Роман «Евгений Онегин»: «Как Child-Harold, угрюмый, томный / В гостиных появлялся он (Онегин. – С.Д.)» [35: VI: с. 21], «Я (автор романа. – С.Д.) был озлоблен, он (Онегин. – С.Д.) угрюм (здесь и далее курсив мой. – С.Д.)» [Там же: с. 23]; трагедия «Борис Годунов»: «П е р в ы й (стольник. – С.Д.): «Как он (Борис Годунов. – С.Д.) угрюм!» [35: VII: с. 25]; поэма

99

«Полтава»: «Близ ложа крестницы младой / Сидит с поникшею главой / Мазепа тихий и угрюмый» [35: У: с. 42—43]; «болдинская» повесть «Выстрел»: «…Его (Сильвио. – С.Д.) обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы» [35: VIII: с. 65]; «болдинская» повесть «Гробовщик» (впрочем, здесь Пушкин шутливо обосновывает угрюмость своего героя его «мрачным ремеслом»): «Из уважения к истине мы… принуждены признаться, что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному его ремеслу. Адриян Прохоров обыкновенно был угрюм и задумчив» [35: VIII: с. 89]; «болдинская» повесть «Станционный смотритель»: «Может статься», — отвечал он (Самсон Вырин. – С.Д.) угрюмо…» [35: VIII: с. 100], «Я заметил, что ром прояснил его (Самсона Вырина. – С.Д.) угрюмость» [Там же]).

Количество этих примеров можно было бы умножить. Но мы привели их для того, чтобы опровергнуть мнение тех исследователей, которые видят в Дон Карлосе «олицетворение мрачной, средневековой, клерикальной Испании» [6: с. 646] или (как, впрочем, и в Командоре) «воплощение сурово регламентированного средневековья» [38: с. 267].

Нампредставляетсятакаятрактовкаэтогоперсонажанесколько упрощённой и не отвечающей пушкинскому представлению о трагедийных характерах. Напомним, что в драматургических произведениях Пушкин во главу угла ставил психологическую мотивированность не только поступков персонажей, но и «правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах» [35: ХI: с. 178] (более подробно об этом см. во введении к нашему учебному пособию).

Поэтому герои «Каменного гостя», как и других «маленьких трагедий» (что мы уже показали на примере «Моцарта и Сальери»), легко переходят от одного психологического состояния, настроения к другому в зависимости от сюжетной ситуации. Не является исключением и Дон Карлос. Во второй сцене трагедии, после ухода остальных гостей, он недолго остается озлобленным и угрюмым, невольно подчиняясь капризно-требовательному же-

100