От корней к ветвям (история одной словообразовательной группы NOMEN AGENTIS). Монография

но и в других функциях» [29, с. 138]. О первичности значения действия говорит М.Ф. Моисеенко: «Первообразное глагольноименное образование имело значение действия» [41, с. 212]. По мнению Г.И. Колеватовой [33], в именах действия в их историческом движении совмещаются (выделено нами. – А.А., Р.М.) значения места, результата, орудия, действия, деятеля.

Вопрос о первичности значения действия или лица довольно сложный и запутанный, его решение требует привлечения разнообразного материала. В ряде лингвистических работ утвердилась тенденция признавать лишь один из возможных путей развития слова.

Принято полагать: либо n. agentis от n. actionis, либо n. actionis от n. agentis и противопоставлять эти две возможности как взаимоисключающие. Но при становлении n. agentis как единого словообразовательного типа семантическое развитие отдельного слова, входившего в указанную группу, могло протекать различными путями.

При выяснении интересующей нас проблемы следует учитывать не только своеобразие отношений между n. actionis и n. agentis, но и характер взаимоотношений указанных имен с глаголами, так как среди образований с нулевым суффиксом отмечаются имена, соотносительные с бесприставочными и приставочными глаголами.

То, что имена действия, соотносительные с приставочными глаголами (забег, убег, уход, приход…), являются вторичными по отношению к глаголам, выражающим соответствующее действие, не подлежит сомнению. В дальнейшем некоторые отглагольные имена утрачивают оттенки действия и становятся названиями предметов. «Первоначальная обособленность его (то есть имени действия) от других обстоятельств может повлечь за собой то, что выдвинутся вперед эти обстоятельства, то есть например, что имя действия, как выход, вход, проход, заход, получит значение места» [48, с. 23]. В отношении n. instrumenti, n. acti, n. loci ясно, что они произошли на базе значения действия и являются вторичными по отношению к нему.

Что же касается имен лица, соотносимых с приставочными глаголами, то для них возможны два пути образования слова: морфологический – непосредственно от глагола (приход ‘пришелец’ – тот, кто приходит, – приходить) и семантический – путем перенесения значения действия на лицо, выполняющее это действие или подвергающееся этому действию (приход ‘действие’ – приход

21

‘пришелец’). Кстати, следует отметить, что подобные случаи перенесения значения действия на лицо встречались и в других словообразовательных типах: в образованиях на -тель, например,

блюстель – хранение, блюстель – хранитель, детель – деяние, детель

– деятель, добродетель – доброе дело, добродетель – благодетель; в образованиях на -ние, например, рожение – действие, рожение – родственник, дитя (эти и подобные примеры омонимии приводит В.М. Марков [37]; в образованиях на -а, например, пролаза – лицо:

Цитерские пролазы Твердили по утрам о Душеньке приказы. Богд. Душенька. Карт. 18; пролаза – действие: Как все подъячески онъ ведаетъ пролазы. Капн. Ябеда. Карт. 18; в образованиях на -ство (например: Новгородци же послаша Кузму Твердиславица Олександра Борисовица посольством. Ср. Новг. I лет.; Князя великого посолъ не учини помощи никоея же своимъ посольством. Ср. Пск. I лет.).

Активизации процесса перенесения названия действия на лицо и росту семантического способа весьма способствовала метафоричность, свойственная языку. Особенно легко и часто поддаются метафоризации имена действия:

Обозначения свойств становятся наименованиями предметов или лиц, обладающих этими свойствами: У страха глаза велики. В украинском языке метафоризация привела к тому, что образование страх стало обозначением пугала, страшилища [3]. Следует сказать, что процесс перенесения названия действия на лицо был настолько активен, что метафоризации подвергались даже заимствованные имена: «Музыка – то есть играющий, прежде исключительно на скрипке, а теперь и на гармонике» [42, с. 185]: Музыка научился играть полонезы [42, с. 197]; Музыка получает музыкальную выправку дома, самоучкой, по слуху [42, с. 187] …музыка смиренно потупляет глаза, придает лицу плаксивое выражение и наигрывает причитания

[42, с. 193].

Вотношении целой группы образований мы не можем утвердительно сказать, возникло ли какое-либо конкретное имя только семантическим путем – как результат перенесения названия действия на лицо, или только морфологическим – непосредственно от глагола. Тесное взаимодействие и переплетение лексико-семантического и морфологического способов словообразования делают невозможными попытки установить конкретный способ образования имени.

Омонимичные образования (n. actionis и n. agentis), соотносимые с бесприставочными глаголами, немногочисленны: бой, езд, ныр, сол, спас, род, толк, трус, чар. Появление подобных имен, напоминающих нам корни, относится к древнейшему периоду истории языка. А. Мейе, отмечая архаичность подобных образований, писал: «Основы с нулевым суффиксом атематического типа оказываются представленными в языке тем лучше, чем древнее засвидетельствованная форма данного языка, и в историческую эпоху они быстро исчезают» [38, с. 267].

Вдревнейшую эпоху жизни языка глагол и имя не были четко оформлены в самостоятельные и противостоящие друг другу категории («В нашем языкознании всеобщее признание получило разработанное в новом учении о языке положение о том, что глагол, являясь сравнительно поздней по своему образованию категорией, развился в результате дифференциации древнего типа имени,

обладающего также и предикативными функциями», – пишет А.В. Десницкая в своей работе «К вопросу о соотношении именных и глагольных основ в индоевропейских языках» [29, с. 105]. «Именное происхождение глагола, – пишет она далее, – ярко прослеживается на

23

материале ряда неиндоевропейских языков, не выработавших четкой дифференциации между частями речи» [29, с. 106] и первобытное «имя-причастие», или «глагольное имя», совмещало в себе признаки действия и лица. В дальнейшем из этого «глагольного имени» выделились имя и глагол, в категории имени n. agentis обособились как особый разряд, сохранивший пережиточную неопределенность значений (родъ, ходъ, бегъ, сълъ…), которая была унаследована от периода недифференцированности имени и глагола, когда «действие и качество мыслились как конкретные субстанции, при этом действие как таковое и его носитель не мыслились расчлененно» [29, с. 122]. «Соотнесенность архаичных личных имен с глаголом в дальнейшем,

всвязи с развитием глагольного словопроизводства, переосмыслилась как производность от глагола. Глагол, выделившийся в самостоятельную часть речи из первобытного «глагольного имени» на основе наличия в нем признака действия, служит производной основой для нового имени действия. По аналогии с имеющимися в языке именами, которые еще продолжают совмещать два значения – действия и лица, в отглагольных именах на базе основного значения действия возникают вторичные значения – лица (этому процессу способствует уже отмеченная метафоричность).

Итак, перед нами ряд многозначных имен; в одних из них (в архаичных именах) многозначность изначальна, в другие вторична (на базе первоначального значения действия). В отличие от праязыка,

вкотором «глагольное» имя представляло нам недифференцированность и равноправность значений действия и лица,

вобщеславянском языке и языках последующих исторически эпох значение действия выдвигается на первый план. Постепенно группа имен со значением действия начинает противопоставляться образованиям со значением лица. Nomina actionis и nomina agentis, формируясь в самостоятельные словообразовательные категории, приобретают свои словообразовательные связи; имена со значением действия устанавливают синонимические отношения с именами на -

ние (заступ – заступление, спас – спасение, толк – толкование), -ство

(пророк – пророчество); имена со значением лица синонимичны именам на -тель, -ник, -ец (спас – спаситель, заступ – заступник, храбр – храбрец).

24

Одной из причин постепенного расхождения значений действия и лица является также их противопоставление друг другу как показателей категорий лица и не-лица.

Разграничение категорий лица и не-лица вообще свойственно русскому языку и играет значительную роль в системе имен существительных. В этом характерное отличие русского языка (в отношении к n. agentis и n. actionis) от, например, английского, в котором существуют такие явления, как действователь, орудие, средство, и между ними достаточно общего, чтобы английский язык обозначал их одним словом, «обращая внимание» на общее, то есть участие в действии, и не «обращая внимание» на различное, то есть то, что в одном случае – это человек, лицо, а в другом – предмет [25, с. 131]. Русский же язык выделяет именно различное: лицо – действие; n. agentis и n. actionis находятся между собой в омонимичных отношениях, в то время как в английском языке «нет оснований видеть омонимию» [25, с. 131].

1.2. Роль собирательных имен в истории личных «нулевых» образований

Выделению имен действия и имен лица в особые словообразовательные, омонимичные по отношению друг к другу категории и их закреплению способствовала категория собирательности. Немало случаев, когда собирательность служила как бы промежуточной категорией между именами действия и именами лица.

Развитие имен действующего лица через собирательность свойственно различным индоевропейским языкам. Как отмечает М.М. Покровский, «лат. magistratus, imperium, potestas, собственно

«отправление должности», могли употребляться для обозначения одного лица, облеченного властью… промежуточным значением являлось собирательное» [46, с. 76].

Это тип отношений имя действия – лично-собирательное имя – имя единичного лица встречается в различных словообразовательных типах, например, в образованиях на -ение: рожение – действие; рожение – собирательное (‘родственники’), рожение – дитя [37]; в образованиях на -а: прислуга – действие, прислуга – лично-собирательное, прислуга – единичное [27, с. 120].

25

Но особенно характерны подобные отношения для приглагольных имен с нулевым суффиксом. Приведем несколько примеров:

Заступ1 – ‘защита’: Излѣи на люди твоя бесчисленыя си м(и)л(о)сти, тя бо едину имам кровъ и заступъ скоръ и поможение. Требник. 468. ХVI в. ДРС.

Полон3 – ‘пленник’: …разделите полоны между воины ходившими на сѣчъ… Библ. Генн. Карт. ДРС. Иногда омонимы используются в одном и том же

26

тексте: …да сколько киргизского полону поемлетъ въ полонъ… Гр. Сиб. Милл. Карт. ДРС. (В словаре Морошкина Полонъ представлено в качестве собственного имени в польском языке ХIII в.)

Приход1 – ‘действие по глаголу’: Сѣ же Глѣбъ, прѣж прихода ихъ, изнарядивъ свое дворяне... и съкры я въ полостьници близъ шатра. Ср. Новг. I лет.

Приход2 – ‘церковная община’: Попъ съ крестомъ, дьяконь и пономарь... начнутъ молебенъ тутъ же, празднику да идучи поютъ, а ихъ приходъ за ними идутъ. Стоглав. Карт. ДРС.

Приход3 – ‘пришелец’: ...да побъютъ весь сунапъ Издраилевъ, любо то земецъ, любо то приходъ. ВМЧ. Карт. ДРС.

Разбой1 – ‘грабеж, убийство’: Аже кто убиеть княжа мужа въ разбои... то вирьвную платити, въ чьеи же върви голова лежить. Ср. Р. Прав. Яр.; Разбоемъ и татьбою и ложью лихое дѣло учинить. Ср. Ярл. Берд. 1357 г.

Разбой2 – ‘разбойники’: ѣxaлъ онъ съ Можайска за восмь верстъ, розбилъ его розбой и взяли у него двѣсте и восмь рублевъ. Польск. д. Карт. ДРС

Разбой3 – ‘разбойник’: Дъва разбоя есте: единъ, иже съвлачить съ убогааго, другыи же иже не одежеть убогааго, а имѣние имѣя, то есть истиньны разбой(ни)къ. Ср.

Сбор. 1076 г.

Учитывая закономерный характер отношений имени со значением действия, лично-собирательного имени и имени со значением единичного лица, мы в ряде случаев можем выдвинуть предположение о существовании личного имени, не зафиксированного в письменных памятниках русского языка. Так, например, слово суд в течение длительного периода (от древнерусского до настоящего времени) характеризуется значением действия, процесса и личнособирательным значением – ‘судьи’. Вполне возможно, что образование суд когда-то могло выступать и в значении единичного лица; законы языка, во всяком случае, не препятствуют этому. Косвенным доказательством служит собственное имя Суд, отмеченное

27

словарем Морошкина (Источники: Arch, Česky, Ип. лет. 1251 г.). Следует сказать, что собственные имена возникают на базе соответствующих нарицательных существительных со значением лица и, следовательно, могут свидетельствовать о существовании образований, впоследствии исчезнувших из языка (см. ниже).

Суффиксально-нулевое имя провод употреблялось как имя действия (Поликарпов, Срезневский, Дьяченко, ЦРСЛ), провод – ‘проводник’ (зафиксировано в словаре Старчевского), промежуточная ступень – лично-собирательное имя – обнаруживается в украинском языке: провiд – люди, провожающие гостей (Гринченко).

Словарь Срезневского дает образование приказ лишь в значении действия: А въ приказъ приказываю господину посаднику… поостер(ег)ите матери моеи и дѣтокъ моихъ. Ср. Дух. Ост. ок. 1396 г.; А въ приказъ дати и взяти, и по душѣ поправитъ Михаило. Ср. Дух. Салтык. 1483 г. ЦРСЛ говорит об использовании имени в личнособирательном значении ‘полк, отряд’: А бываетъ на Москве стрелецкихъ приказовъ, когда и войны не бываетъ с которымъ государствомъ, всегда больше 20-ти приказовъ. Не исключено, что в древнерусском языке могло существовать образование со значением единичного лица; в говорах присутствуют омонимичные приказ – действие, «распоряжение» (арх.), приказ – лично-собирательное имя, «канцеляристы в качестве сословия» (брян., орл.), приказ – «мелкий чиновник, приказный» (брян., орл.).

Наряду с указанным типом отношений имя действия – лично-

собирательное имя – единичное имя лица возможен и иной тип имя действия – единичное личное имя – лично-собирательное имя (Ср.

замечание А.А. Потебни: «Возможна и собирательность из конкретного единичного…») [48, с. 87].

Категории собирательности и единичности не являются замкнутыми, между ними нет непроходимой грани. Иногда границы между лично-собирательными и конкретно-индивидуальными настолько зыбкие, что даже в тексте бывает трудно определить, собирательное имя мы имеем или единичное: А не будетъ у кого отрода, то дворъ на Завеличье... даю святеи богородицы. Новг. пск. гр. Карт. пск. Отрод – потомство или ребенок? …егда творите пиръ и зовете братию и родъ. Ср. Дуб. сб.; Предани будете родомъ и другы, и братъ брата предасть на смерть. Ср. Иак. Бор. Гл. Род – родня или родственники?

28

1.3. История собственных бессуффиксных имен и моменты соприкосновения собственных имен с личными именами на -Ø

Как уже было упомянуто, в русском языке наряду с соответствующими нарицательными именами существуют собственные имена. Можно привести достаточное количество фактов употребления нарицательного имени в функции собственного:

Отсюда встает ряд вопросов: какова структура подобных собственных имен, как они возникли, в каких случаях использовались в языке, какое значение может иметь их изучение в решении вопроса о судьбе имен лица с нулевым суффиксом?

Собственные имена издавна интересуют исследователей. Известный составитель «Славянского имянослова» М. Морошкин очень образно писал о них: «Имя человеческое не пустой звук, не имеющий никакого значения, в нем есть смысл, в нем выражается известное свойство и качество, так что для филологов нет (в строгом

смысле) собственных имен, а существуют только нарицательные… Слово или имя, сохранившееся у всех славянских племен, несмотря на все их исторические перевороты, на различие их исторической судьбы, есть остаток старины глубокой, обломок доисторической эпохи» [8, с. 1].

Как известно, в Древней Руси было обычным явлением одновременное употребление двух имен: христианского и русского. Мы встречаем множество имен, которые сосуществовали с христианским именем и употреблялись даже чаще последнего. Речь идет о таких образованиях, как Брехъ, Владъ, Глотъ, Говоръ, Жогъ, Завидъ, Крикъ, Объедъ и др. Они находят отражение в различных памятниках древнерусского языка:

-в грамотах (1565 г. – Посолъ Федоровъ, боярский сын; 1566 г. – Крикъ Зуевъ, сынъ Тыртовъ; 1594 г. – Васко Недорезъ, углицкий посадник);

-в писцовых книгах (1495 г. – Ивашко Брызгъ, крестьянин; 1539 г. – Жогъ, холопъ; Шумъ Семеновъ, помещик);

-в юридических актах (1472 г. – Брехъ, московский пристав; 1534 г. – Сбродъ, Никитинъ сынъ, холопъ);

30