book_126006

сфабриковано или вообще ничего нет, старую бухгалтершу запугали, замучили, и с этой бедной бухгалтершей они чтото будут клепать, и все понимают, что все это чепуха. И поэтому бесконечно долго тянут следствие, когда там вообще ничего нет. Арестовали Улюкаева якобы с какими-то сумками денег, потом они его год или два мурыжат — ​для чего?

Что расследовать так долго, если все сводится к тому, что он попросил взятку и ему дали мешок с деньгами. Чего там расследовать год? Расследование идет бесконечно, потому что им нечего предъявить. Вот тут у них есть, я бы сказал, остатки институциональных бюрократических вещей, потому что им нужно что-то предъявить, придут адвокаты, придет пресса, нужен, как ни крути, суд — ​это мучительный, унизительный и отвратительный процесс, который они совершенно не в состоянии организовать. И поэтому все, что связано с этой процессуальной стороной, всегда бесконечно затягивается, всегда тонет в какой-то трясине, зачитываются под нос скороговоркой какие-то невнятные приговоры. Потом: ладно уж, посадим под домашний арест, а не в камеру, потому что не понятно за что. Весь фокус — ​ это шоу. Сначала прибежать в масках с автоматами и всех побросать на пол. Это эффектно, есть, о чем говорить, всех взбудоражить, все видят, у кого сила. Эти наши танки, пушки, авианосцы — ​это же то же самое.

И.В. Но это же сила, которая ни на кого не направлена. Она по большей части не селективна — ​кто попадется под руку, того и подхватят, понесут, запрут. Как говорил у нас в редакции Мирзоев о московской полиции на митингах Навального, это брейгелевские слепцы…

М.Я. Дело не в том, кого, а дело в том — ​как. Когда хватают каких-то юношей, которые вышли абсолютно мирно, их хватают, их крутят, их бросают на землю, их несут десять че-

191

ловек, старух хватают, какую-то женщину — была​ фотография, на которой десять дюжих омоновцев в шлемах волокли такое беспомощное хрупкое создание. В этом же фокус. Они же демонстрируют оскал, торс. Это все тот же голый торс.

И.В. Но сила всегда должна иметь хоть какие-то точки приложения — ту​ или другую цель?

М.Я. Цель заключена в самой демонстрации силы в обществе, где нет никакой институции. Все держится только на том, кто пахан, кто самый сильный. Нет правил, нет реального чиновничества, которое выполняет эти правила, нет реальной бюрократии, нет функций, нет механизмов — ​все показывают силу. Я поэтому и говорю, что общество стало обществом дисперсного насилия. В России все состоит сейчас из зрелищ насилия, под которое попадают несчастные люди, которые оказываются жертвами этого бессмысленного насилия. Это как Данила Багров: я сильный, я всех сильнее, всех перебью.

И.В. Но все-таки оказывается, что все эти демонстрации — ​ это сила бессильных, прошу прощения за формулу Гавела.

М.Я. Посмотрите, что происходит с «Роснефтью». «Роснефть» — огромная,​ очень богатая организация, которая

впринципе отказывается функционировать экономически. Они не хотят покупать что-то на рынке, они не хотят вступать в конкуренцию, они не хотят никаких экономических отношений. Если они хотят разбогатеть, они кого-то хватают и отнимают. Это значит, что нет институции рынка,

вкотором бы это функционировало, и вообще никаких институций. Я просто отнимаю, потому что мне это нравится, я этого хочу, я сильный, я могу отнять. Весь бизнес «Роснефти» — ​это кого-то посадить, загнобить и отнять, больше

192

вообще ничего они не делают. Это что — ​экономическая институция? Это вообще что? «Роснефть» была каким-то образом сращена с отделом ФСБ? При чем тут «Роснефть»

иФСБ? Понимаете, что происходит? Там, где нет правил

изаконов, там все основано на том, кто кого загнобит. Это единственный способ. Если ты не будешь гнобить других, тебя загнобят. Вот и все. Тебя загнобят такие же гопники вокруг. Значит, всем этим гопникам надо показывать, чтобы они знали свое место, потому что я тебя загноблю. Все показывают теперь свое право на насилие. И поэтому они выбирают такую жертву, как Серебренников. Потому что Серебренников известен, у него есть покровители, он известен во всем мире, за него заступятся какие-то лауреаты оскаров

инобелей, чего угодно. Но чем больше у него покровителей, тем больше я силу проявляю, плюя на них, я показываю, что я сильнее всего мирового содружества. Вы прыгайте, прыгайте там со всеми вашими театрами — ​мы вам покажем, чего вы стоите, потому что я самый сильный. Но если я могу это сделать, значит, на меня не налезут, значит, я на коне. Понимаете, когда есть разные функции у институций, этого не нужно, потому что «Роснефть» торгует нефтью, добывает нефть, им не нужно иметь связи с ФСБ — ​зачем? У вас нефть, нефтепроводы — ​торгуйте. Но когда ничего этого нет, когда все разрушено, все превращаются в носителей насилия. Все. Министерство культуры становится носителем насилия, и какие-то люди ходят по выставкам и чего-то крушат. Вот эта история с «Матильдой» очень показательна.

И.В. Я не понимаю покамест, чем задается эта структура — ​чем она заводится, точнее говоря. Вы начали с того,

что Путин выжидает, потому что силы нет, вы продолжили тем, что структуры ФСБ и структуры судопроизводства на самом деле ничего не в силах предложить — ​они тянут, они проваливаются в волокиту, они ни на что не способ-

193

ны. И вот это нескончаемое балансирование между силой

ибессилием меня держит, я не понимаю, откуда оно идет

ичем грозит. У любого кризиса должны быть начало и конец. Но власть же есть, если есть сила? <…>

Вся эта система выглядит очень парадоксальной, как конь в Сенате. Зачем демонстрировать и еще раз демонстрировать? Отчего нельзя выстроить даже институты насилия, если на то пошло. Но нет же и институтов насилия?!

М.Я. Да, дело в том, что они тоже разрушены. Нельзя выстроить институты насилия тогда, когда разрушены все институции. Потому что институты насилия — ​это сверхинституция, потому что она должна действовать абсолютно по правилам, иначе это будет ужас. Потому что если правоохранительные органы нарушают все инструкции, правила и законы, то это кошмар. Но к этому пришло. Как можно выстроить законопослушную институцию насилия, когда нет судов, нет правосудия, вообще ничего нет. Мне кажется, что жизнь в России сегодня превратилась в такую русскую рулетку — в​ кого попадет. Не только если ты оппозиционер какой-нибудь, враг, Навальный, с тобой расправятся, потому что ты представляешь угрозу — ​нет, ты просто режиссер, и мы с тобой тоже расправимся. Вообще ни за что.

И.В. Хорошо. Давайте тогда обсудим, каким образом всему этому противодействовать. Где общественность, что делать, каким образом выстроить этику сопротивления?

М.Я. Это очень сложный вопрос, когда все разрушено. Что произошло с интеллигенцией, с теми, кто производил какой-то авторитетный дискурс? Поскольку интеллигенция сегодня находится в зависимости от власти, которая разрушила институциональные нормы, то все снова чувству-

194

ют себя крепостными, как при советской власти. Причем я считаю, что советская власть была более институционализирована, чем сегодняшняя Россия, там были какието принципы и правила. Директор театра не может быть уверен в том, что Мединский будет его субсидировать, он должен выслуживаться перед Мединским для того, чтобы он его субсидировал. <…> Когда кто-то сказал о Серебрен-

никове, что не надо было государственный бюджет использовать, надо было иметь частный театрик, — ​это говорит о том, что все понимают, что в рамках зависимости от государства они просто челядь. И они, конечно, все больше и больше ведут себя как челядь, которая еще пытается что-то вякать, потому что понимает, что все это чревато для них самих, что сегодня Серебренникова, а завтра Богомолова, а послезавтра Табакова или еще кого-угодно. Поэтому они как-то реагируют в рамках, как им кажется, дозволенного. Все зависит от такого рабства бюджетников — мы​ всегда говорим, что на выборы пригоняют бюджетников и они голосуют, как им велят. Вот это наступившее крепостное право, это царство челяди — ​оно делает

сопротивление чрезвычайно проблематичным, потому что просто защита человеческого достоинства, просто поведение в рамках обычной человеческой порядочности кажется уже чем-то чрезвычайно опасным. Причем это касается всех. Это касается музыкантов — ​тебя могут лишить оркестра или гастролей, тебе могут запретить выступать, как Шевчуку или Макаревичу, — ​я помню, запрещали сдавать им в аренду залы. Это ситуация, которая постепенно приводит к порабощению. Люди этого очень не хотят, но они оказываются в такой ситуации, в которой они практически слишком сильно рискуют своей жизнью и работой, чтобы сопротивляться. Отсюда и возникает эта идеология челобитных. Давайте подпишем петицию, на которую всем наплевать, давайте подпишем письмо, сто народных арти-

195