book_126006

создания общества всеобщего благополучия и т.д. — все​ это перепоручено бюрократам и всем этим занимаются различные институции: социальные, культурные, экономические

ит.д. Институции оказываются очень уязвимы, потому что они невероятно отчуждены от человека. Человек ощущает бездушное воздействие на себя какой-то немой, тупой, безликой силы этих бюрократов. Европейская структура вся построена на отчуждении суверенной власти государства

иотчасти ее сокращении и передаче ее бюрократам в Брюсселе или Страсбурге. Это вызывает ужасную неприязнь. Вообще, вот эта бюрократизация мира — ​это действительно серьезная проблема.

И.В. Но почему здесь не использовать инструменты, скажем, партийного противодействия происходящему? Если действительно бюрократы так зарвались, так не соответствуют нашим чаяниям, то почему не использовать партийные структуры как боевую машину? Так нет же, этого не происходит.

М.Я. Дело в том, что партии абсолютно скомпрометированы во всем мире, сами партии во многом превратились

вбюрократическую систему. Парламенты утратили всякий смысл, потому что раньше это было место, где люди выступали, чтобы убедить других. Теперь можно выступать сколько угодно, никого убедить нельзя, потому что все равно все будут голосовать в соответствии с решением партийного руководства. Все фракции голосуют так, как им приказал начальник. Депутаты зависят от этого руководства, и они голосуют, как им приказано. Поэтому говорильня

впарламентах во всем мире стала пустой, никого не интересующей вещью. И это привело к тому, что партии вообще перестали чему бы то ни было соответствовать. Когда приходят выборы, ты вынужден выбирать между какими-то

181

партиями, но совершенно никто не удовлетворен ни одной из них. Возникло ощущение, что партии сегодня никого не представляют кроме партийных чиновников. Последние выборы в Америке это показали, потому что всем не нравилась Хиллари, всем не нравился Трамп, но надо было голосовать, и за Трампа проголосовали, потому что он менее привычный и менее институционализированный. Но в сущности, выборы — ​это в последнее время всегда момент какого-то страшного разочарования. Я думаю, что

Навальный прав, когда не создает партии. И если вы посмотрите на все оппозиционные партии в России, они почти мгновенно превращаются в склерозированные пустые оболочки. «Яблоко», ПАРНАС ничего не значат, какой-нибудь Касьянов по инерции выступает, но это не имеет ни малейшего значения. У всех ощущение полной мертвости этих, даже оппозиционных, партий, которые были призваны вызывать хоть какую-то симпатию у людей, оппозиционно настроенных.

И.В. Но ведь этого не было в 1990-е годы у нас. Это было целым открытием — партийная​ система, яростная поддержка партий, конкуренция мнений — ​все это было ясным выражением народной воли до поры до времени!

М.Я. Главное, и в этом отличие России от Запада, что на Западе происходит кризис институций, но они существуют — и​ это очень хорошо сейчас видно по Америке, где институции борются с произволом и авторитаризмом Трампа. Они его как бы дисциплинируют: судебная система, Конгресс и т.д. Россия характеризуется, с моей точки зрения, тем, что здесь просто произошел развал и распад всех институций. Россия — ​это страна, где больше нет институций. Что такое институция? Я говорил: это структура, которая выполняет свои функции в соответствии с какими-

182

то законами, порядками, инструкциями. Теперь посмотрите, что происходит в России — ​в России произошел отказ от функционирования всех институций. Рынок не может функционировать, например, если нет институциональных правил, если нет законов, защиты прав собственности и т.д. Рынок в России — ​это насмешка над рынком, он перестал быть институцией. Правоохранительные структуры вообще делают все, что хотят, кого угодно могут арестовывать, полное насилие где угодно. Страна, некогда пытавшаяся внедрять институциональный порядок, превратилась в страну, которая пронизана дисперсным насилием (всюду каждый делает, что хочет) и дисперсным произволом. Больше вообще никаких правил нет. Я считаю, что эта ситуация может быть описана как полный распад государства. Государства в принципе в России больше не существует, а есть конкуренция разных структур, которые утверждают себя, легитимизируют себя не с помощью своего функционирования, а с помощью проявления силы. ФСБ арестовывает Серебренникова не потому, что там что-то вообще есть, а просто для того, чтобы продемонстрировать свою силу. Это общество дисперсного насилия. Я не знаю, как можно жить в обществе, где все ­находятся под угрозой насилия,

начиная с автомобилиста, который все время подвергается насилию со стороны милиционеров и машин с мигалками, и кончая любым гражданином, который подвергается насилию со стороны мэрии, которая может сносить любые магазины, лотки и даже частные жилища, все что угодно. Законов больше нет, вообще нет правил. И то, что можно аннексировать Крым, войти в Донбасс, — ​это показывает, что распалось, я бы сказал, институциональное сознание, больше никто не верит, что вообще какие-то правила и законы имеют какой-то смысл, кроме принципа силы. Но принцип силы — ​это принцип мафии, которая не институциональна, и там крестный отец должен быть наиболее

183

сильным и только за счет силы он может поддерживать какую-то дисциплину. Но в принципе в государстве, в обществе нельзя поддерживать дисциплину с помощью силы, если нет институциональных структур.

И это происходит на всех уровнях. Это происходит в образовании, где можно закрыть университет, снять какогонибудь ректора. Это происходит на уровне культуры, где можно все что угодно закрыть, кого угодно посадить, где Министерство культуры не считает своей функцией поддержание существования музеев, библиотек, оно занимается тем, что точно так же всюду проявляет силу, насилие. Насилие стало принципом власти, принципом организации общества, но это происходит именно в результате распада институций. Так что я думаю, что Россия в этом смысле показывает пример того, что такое популизм в действии, когда больше нет институций, а есть какие-то бесконечные очаги насилия. Все это напоминает нам возвращение к феодализму. Ведь что такое становление европейского абсолютизма — это уничтожение феодальных очагов насилия, монополизация насилия в руках суверена, короля. Известно, что абсолютная монархия была вынуждена создать институции, потому что она не могла существовать без них. Она должна была создать закон, она должна была всюду посадить судей, которые представляли власть, а не передавать эту власть каждому феодалу, который может делать все что угодно. И все большие империи существовали благодаря возникновению институций. Немецкую империю Бисмарка абсолютно невозможно представить без прусской бюрократии, Австро-Венгерская империя вся была основана на бюрократических институциональных структурах. Только Российская империя никогда не могла создать до конца функционирующих институций. И сейчас их нет. Поэтому Чечня делает, что хочет, кто угодно делает, что хочет. Потом их всех сажают.

184

Эта ситуация разрушения принципов государственности очень опасна, и в первую очередь — для центральной власти, для Путина. Посмотрите, что происходит с Серебренниковым — это​ очень интересный в этом смысле пример. Помните Миронов передал Путину послание о Серебренникове? Все теперь пишут челобитные, это сейчас главный жанр в России — надо​ приползти, как к Ивану Грозному, на коленях и передать челобитную.

И.В. [Смысл] челобитья заключается в том, что субъекты права просят власть защитить от ее же насилия — ​ждут милости от того, кто творит бесчинства.

М.Я. Посмотрите, что вообще творится, в принципе. Вчера пытались поджечь офис режиссера Алексея Учителя, до этого в кого-то бросают зеленкой, кого-то убивают, на кого-то нападают с ножом. Происходит что-то немыслимое, какая-то вольница разгулялась, Запорожская Сечь вместо государства. Никто не контролирует. И вот приходит Миронов, передает Путину послание и говорит: «Зачем нужно было делать обыски? Для чего все это нужно?» Путин говорит: «Дураки». Все как-то успокаиваются на это

«дураки», и через какое-то короткое время Серебренникова арестовывают. Но это значит, что слова Путина не имеют никакого значения. То же самое с Европейским университетом в Питере. Путин приказал его поддержать, а его ликвидируют. И Путин не вмешивается в это, потому что, я думаю, инстинктивно боится вмешиваться в это дисперсное насилие, зная, что он не в состоянии с ним совладать, и он боится скомпрометировать свой авторитет тем, что он все время что-то приказывает, а это не выполняется. Власти не могут построить, несмотря на все приказы и деньги, стадион к чемпионату мира. Они не могут осуществить вообще ничего. Ничего. Они отдают приказы, кричат, уволь-

185

няют — ​ничего сделать нельзя. Вот этот распад институций приводит к тому, что сделать в стране вообще ничего невозможно. Путин сидит и наблюдает, как разные ведомства пожирают друг друга, как какие-то генералы ФСБ сажают генералов Следственного комитета или прокуроров, а потом они все друг друга едят. И он стоит, с интересом наблюдает, как они друг друга уничтожают, не вмешиваясь, потому что, с одной стороны, он как бы сохраняет позицию над этой схваткой, с интересом наблюдая, как эти ведомства ослабляют друг друга и поэтому не в состоянии монополизировать власть, чего он боится, а с другой стороны, он боится даже приказать, потому что он чувствует, что его приказ уже не имеет никакой силы, он ничего сделать не может. Это чудовищное состояние, и на самом деле из-за этого все превращаются в трясущихся рабов, которые не знают, что с ними сделают, потому что не к кому обращаться, больше нет никакого принципа порядка, к которому можно обратиться, нет закона, Путин абсолютно бессилен. Остается, как крепостным в феодальном обществе, сидеть и молить бога, чтобы не попасться на глаза феодалу в плохом настроении.

И это то, во что превращается безудержный популизм. Сначала разрушают институции, чтобы усилить личную власть, а потом, когда институции разрушены, личная власть перестает их контролировать и все выходит из берегов. У меня ощущение, что в России происходит институциональная, собственно, государственная катастрофа.

И.В. Тогда зачем вообще в этой ситуации большинство? Почему не действовать в рамках сложившейся схемы? Сила есть, насилие.

М.Я. Что значит большинство? Большинство нужно как чистая форма телевизионной легитимации.

186

И.В. И только?

М.Я. Точно так же большинство легитимизирует Малахова и его большие зарплаты, которые он может потребовать с Первого, второго, третьего, четвертого канала. Оно ничего не решает, оно решает в том смысле, что ему надо нравиться. Но Путин освоил эти азы пиара, знает, как ему

нравиться: сегодня с щукой, завтра с маленьким мальчиком, а послезавтра с танком. Вот это и есть способ создания псевдобольшинства. Ну и какие-то самые рудиментарные апелляции к инстинктам. Американцы — ​это зло. Что-нибудь в таком духе. Пустые лозунги, которые могут мобилизовать аффекты и больше ничего.

И.В. Но это означает, что невозможна и стратегия — долго​ - временное развитие, невозможны никакие планы и перспективы будущего. Потому что то, что вы называете «шоу», и то, что вы называете «сила», — это​ фактически сиюминутный рывок.

М.Я. Да, я не вижу вообще никакой возможной стратегии в принципе. Но это приводит к еще одной катастрофе для России, я ее лично переживаю, к интеллектуальной деградации России. Потому что эта аффективная сфера, которая

все захлестывает, всюду эти мнимые бандеровцы, фашисты, американцы — ​это все приводит к полному искоренению, во первых, ориентации на факты, которые исчезают в этих телевизионных картинках, и, во вторых, к полному исчезновению какого-то дискурса. Когда говорят об общественном мнении в России: «Вот, общественное мнение такое-то. Поддерживают это, не поддерживают то», — ​мне это всегда смешно, потому что я считаю, что люди в своем большинстве не могут иметь никакого мнения. Есть люди, которые мыслят и вырабатывают какое-то мнение, но я бы сказал,

187

95% людей мнения иметь не могут, они всегда заимствуют мнение из какого-то рынка мнений. Есть какая-то публич­ ная зона, где существуют циркуляция и соревнование разных взглядов, разных мнений, идей, и люди в основном заимствуют то, что им кажется симпатичным и наиболее разумным.

Когда эта зона публичного дискурса и рефлексии разрушается и вымывается, у людей вообще не остается ресурса, из которого они могут черпать мнения. Идея, что простой человек, который ходит на работу, работает слесарем, или шофером, или врачом и менеджером, может вырабатывать рациональное и фундированное мнение относительно социальных процессов, мне кажется утопией. В России произошло размывание дискурсивного поля. Вы тоже уже замечали, что кроме какого-то пафоса разделения на своих

идругих, чужих, врагов вообще ничего не осталось, весь дискурс сводится только к тому, что все друг друга оскорбляют, агрессивность очень высокая, рефлексия исчезла. Но рефлексия еще исчезает — ​и это, мне кажется, тоже важно понять, — ​потому что рефлексия связана с институциями

икультура связана с институциями — ​если нет институций, не может быть культуры. Должны быть свободные научные институции, должны быть свободные институции книгопечатания, медиа, распространения знаний, распространения культуры, должны быть музеи, должны быть места, где эта культура и этот дискурс, и эта рефлексия производятся

ираспространяются. <…> А государство разрушает культурные институции. Оно не специально, я считаю, разрушает культуру, просто эти институции уничтожаются, как и все остальные. Например, уничтожение Академии наук в этом смысле очень показательно. Кому мешает Академия наук? Какая разница, вообще говоря, Путину, кто президент Академии наук? Какой там физик сел во главе Академии. Никакой разницы нет. Но институция, функционирующая по

188

правилам, как-то выбивается из общей структуры распада. Нужно разрушить все. И возникает глупый мираж личной власти: я могу назначить. Зачем ему назначать-то? Какой ему от этого толк? Какой ему интерес?

Но вот это разрушение институций очень важно, потому что, например, либеральная мысль невозможна вне институциональных структур, невозможна либеральная экономика, если нет рынка — ​это абсолютно очевидно. Мыслить, вообще, можно только в рамках нейтрально функционирующих институций. Я работаю в университете, для которого чрезвычайно важны правила защиты свободы мнений, невмешательства в научные суждения, объективности оценки диссертаций, присвоения степеней и т.д. — ​это золотые правила, если их разрушить, то ничего не останется. Не останется ни науки, ни культуры, ничего — ​потому что только в рамках институций мы обладаем свободой, эти правила нам позволяют мыслить и производить культуру. Посмотрите, что происходит. «Диссернет» в России, полный распад критериев присвоения ученых степеней — ​все это говорит о том, что происходит разрушение какой-то основополагающей части дискурсивных практик. <…>

И.В. Откуда идет эта бесконечная и акцентированная, конечно, уже сейчас концентрация на проблемах национальной безопасности? Министр образования только-только говорила, что роль образования заключается в том, что оно целенаправленно работает на национальную безопасность… И тут же внимание всех привлекла новость относительно того, что одно из подразделений ФСБ включается в дело Серебренникова, потому что ФСБ занимается музеями и театрами и у нее есть, я цитирую, «абсолютное понимание происходящих процессов». Одной рукой разрушают, другой рукой пытаются на первый случай кого-то защитить, но это и есть наша трактовка безопасности?

189

М.Я. Это совершенно не связано ни с какой защитой. Я считаю, что это связано с принципом силы, который стал главным принципом организации российской власти.

Я когда-то сравнил Путина с Данилой Багровым из фильма Балабанова «Брат», который все время говорил, что главное — ​это сила. Эти все пушки, танки и т.д. — ​это принцип силы, который стал фундаментальным принципом организации общества. Этот принцип силы, конечно, тоже телевизионный, потому что нужно показать какой-то танк «Армата» и сказать, что таких танков больше нигде нет, хотя этих танков не существует пока еще даже в российской армии. Есть все время блеф, помните, Путин показывал Стоуну кадры, которые вообще сняли в Афганистане американцы, — ​это все блеф, картинка, сплошная картинка. Какая разница, кто и где снимал? Важно, что бомбят. Мы видели, как этот российский авианосец шел, дымя, из Баренцева моря в Средиземное, — ​это была явно не та картинка, и она очень всех смущала.

Но теперь посмотрите, как происходит насилие в России, — это​ то же самое, это тот же самый принцип силы — ​ тут очевиден непропорциональный акцент на шоу. А что такое шоу? Это ворваться в театр в масках с автоматами, всех бросить на пол, утром с помощью автогена дверь высадить у какого-нибудь режиссера, у какой-нибудь журналистки, арестовать шумно, невероятным образом привлечь внимание, показать силу. Поэтому центральным событием теперь становится не следствие и не суд, а арест. Арест, обыск — это,​ собственно, демонстрация торса, это все тот же путинский торс, который теперь все демонстрируют.

А дальше разворачивается юридический процесс — ​он идет по одному и тому же образцу. Я бы сказал, что дальше они вступают в самую неприятную для себя зону, когда надо предъявить доказательство, подготовить процесс, а у них ничего с этим не получается, особенно, потому что все

190