book_126006

ся. Резкий рост милитаризма в России, участие в сирийской кампании и т.д. — типичные​ черты желания войны со стороны воображаемой жертвы. В категориях Клаузевица, атакующий тяготеет к политическому, обороняющийся не хочет политики, а стремится к тотальному разрастанию войны. Защищающийся с помощью своих крепостей и линий обороны детерминирует характер нападения и обладает потенциалом к истощению атаки. Именно он выбирает и момент для контратаки. Все это в полной мере проявилось в тактике Кутузова, который истощил армию Наполеона, выбравшего стратегию безостановочного нападения. Жирар идет в своем анализе так далеко, что приписывает агрессивность именно жертве, так как складывающаяся асимметричная полярность именно по инициативе «жертвы» (или условной жертвы) ведет

кбесконечному разрастанию насилия, не имеющего политического решения. «Тот, кому кажется, что он господствует над насилием, организуя оборону, в действительности подчиняется насилию», — пишет​ Жирар78. Существенно так же и то, что различие между агрессором и жертвой уничтожается самим режимом разрастающегося насилия, в котором агрессор всегда одновременно является жертвой агрессии. Любой участвующий в насилии считает, что он сам явился жертвой нападения. Можно с уверенностью сказать, что события, сопутствовавшие выборам Путина в 2012 году, прочитывались им как акт агрессии со стороны московского среднего класса, а все то насилие, которое последовало с его стороны, мыслилось им как оправданная самозащита. Любопытно, что, обращаясь

ксвоим сторонникам в «Лужниках» сразу после подсчета голосов, Путин зачитал фрагмент лермонтовского «Бородино», в каком-то смысле идентифицировав себя с ­Кутузовым, произнес удивительные слова: «Умрем же под Москвой, / Как наши братья умирали! / И умереть мы обещали, / И клятву верности

78 Ibid. P. 52.

171

сдержали» и призвал сторонников чуть ли не ценой жизни отстоять Москву. Начал он свое выступление так: «И это символично, что мы собрались именно сегодня — 23​ февраля, в День защитника отечества, потому что мы с вами и есть сегодня

вэти дни действительно защитники нашего ­отечества». А закончил свое патетическое выступление так: «Битва за Россию продолжается, победа будет за нами!»79

Жирар объясняет возникновение пространства разрастающегося насилия, в котором все чувствуют себя жертвой, с помощью придуманной им теории миметического желания, когда две стороны желают одного и того же, и в этом желании одного и того же становятся настолько похожи, что само их неразличение провоцирует дальнейший рост агрессии. Можно, конечно, сказать, что в парке культуры сближаются желания антагонистов. Описанный Жираром механизм довольно точно накладывается на ситуацию насилия, в которой исчезает политика, но при этом, как мне кажется, все же нет особой нужды в обращении к мифу о миметическом желании. Недифференцированность, сходство противников вытекает из всей структуры современной культуры и экономики и без теории миметизма. Там, где stasis не приводит к поляризации групп и, соответственно, политизации, насилие не имеет берегов и не знает механизма сдерживания. В такой ситуации оно основано на аффекте ненависти и становится, в конце концов, бессмысленным и дисперсным. При этом ненавидимая сторона часто придумывается агрессором-жертвой как чистая фикция, абстракция оппонента, имеющего черты врага, хотя

вдействительности различие между жертвой и агрессором становится все менее заметным.

Я, разумеется, не приравниваю российских силовиков к российским интеллигентам и не считаю, что они неразличимы и являются носителями насилия в равной степени. Аресты

79 Выступление Владимира Путина на митинге в Лужниках // РИА Новости / Россия сегодня [ria.ru]. 2012. 23 февраля.

172

и прямые репрессии не получают симметричного ответа со стороны своих жертв. Но там, где до этого не доходит, в случаях символического насилия и разворачивания нелегитимного насилия со стороны православных или патриотических погромщиков, ситуация кажется гораздо более симметричной и, главное, абсолютно невнятной. Когда Мединский защищает «Матильду» от Поклонской и «Сорока сороков», мы имеем

вчистом виде драматическую «комедию» неразличимости жертвы и агрессора.

Нечто подобное происходит и тогда, когда Собянин разрушает Москву, сносит ларьки и магазины, чтобы создать «культурные» зоны стилевого комфорта. Насилие тут оказывается в странной зоне неразличимости, где исчезает условное деление на своих и чужих.

Яупоминал книгу Франческо Маски, в которой утверждалось, что тотальной и абсолютной культурой Берлин полностью заглушил любые элементы политики, то есть антагонистического противостояния групп. Вместе с политикой из Берлина исчезла история. В терминах Батая, однородность полностью заглушила инородность. В Москве сходный процесс

всилу понятных причин не пошел так гладко, как в Берлине. Инородность агрессивно вмешалась в однородное тело культуры и демократии. Но при этом она не произвела ни политики, ни «истории». Власть не имеет никакой программы, не может сформулировать никакой политической цели, но полностью погрузилась в утверждение фикции собственной незыблемости и насилие, направленное на мнимого врага. Сама эта фикция — ​некий симулякр, который скорее относится к области культуры (симулякр вроде описанных Сорокиным и Пелевиным), чем реальности. И этот сопровождаемый насилием прорыв в фикцию опирается на мощные аффекты жертвенности — оскорбленных​ чувств, символического насилия, непризнания фундаментальных ценностей, кощунства и т.д. Режим, осознающий себя жертвой, опасен потому, что существует вне

173

ПРИЛОЖЕНИЕ.

Левиафан и подворотня1

Александр Марков Мы решили рассмотреть тему «реновации» Кремлем так называемого подавляющего большинства. Большинство превращается из политического фактора или политической функции — в​ нового субъекта истории, как был пролетариат в классическом марксизме или экономические акторы в классическом капитализме. Теперь большинство — это​ те, кто, как нам хотят доказать, планирует политические, социальные и экономические решения. <…> Что из себя представляет этот концепт большинства в наши дни? Как он используется на уровне массового сознания?

Михаил Ямпольский Я думаю, что большинство, вообщето говоря, ничего особенно не решает. Мы привыкли считать, что большинство имеет какое-то мнение и какое-то суждение, какую-то идеологию, политическую ориентацию и эта ориентация в каком-то смысле детерминирует то, что происходит в обществе. Но сегодня мы видим большинство, которое не имеет ничего этого: вообще никакого рационального фундамента у этого большинства нет.

Я думаю, что, на самом деле, большинство перестало быть политической категорией, а стало категорией аудитории. Раньше говорили о том, что есть поддержка 40%, 50%, то есть людей, которые сознательно что-то выбирают, которые видят в какой-то партии или в политике какой-то рациональный, для себя приемлемый элемент, такое большинство исчезло, и оно теперь определяется рейтингами. Когда говорят о том, что у Путина рейтинг — ​86%, а у Трампа — ​35%, это такой же рейтинг, как у телеаудитории, например, Малахова. У Малахова очень высокий рейтинг.

1 Из беседы с Ириной Варской и Александром Марковым (Гефтер [gefter.ru]. 2017. 2 октября).

177

Такой же рейтинг сегодня у Путина. Причем интересно то, что это большинство совершенно не поддерживает ни «Единую Россию», ни политику, которую проводит Путин, потому что жить становится тяжелее и все об этом говорят. Это рейтинг телевизионной звезды, и мне кажется, и Трамп, и Путин очень хорошо это понимают, потому что Путин демонстрирует свой голый торс, два часа плавает, как у Хемингуэя в «Старике и море», за рыбой, летает со стерхами и т.д. То есть все это не имеет отношения ни

к какой политике, а это имеет отношение к телевизионным рейтингам. <…> Это молчаливое, довольно бессмысленное большинство не может артикулировать ничего внятного, кроме того, что им нравится телезвезда. И это отражает другую сторону сегодняшней политической ситуации, которая все больше и больше сдвигается в сторону аффектов от каких-то позитивных программ, мысли, рациональности, потому что никакой позитивной программы вообще власть предложить не может.

Ирина Варская У меня вот какой вопрос. Чем то большинство, которое вы описываете, отличается, скажем, от гегемона в лице пролетариата? Тот тоже ничего не решал и каким-то образом все-таки был призван определить ход истории. Это и была доминирующая концепция, внутри которой тем или другим образом расставлялись приорите-

ты. И здесь, мне кажется, Сашин вопрос — ​как хотят видеть большинство, а не видят его в реальности.

М.Я. Я думаю, тут совершенно другое большинство, чем послереволюционный пролетариат. В моей родне со стороны папы были убежденные революционеры, которые были фанатиками, читали Маркса, верили в светлое будущее, боролись с классовым врагом и т.д. Все, что им втемяшивали, они воспринимали и верили в это. Это был

178

идеологический фанатизм. И они знали, ради чего они борются, ради чего жертвуют своей жизнью. Эти лишения окупались какой-то утопией, которая должна реализоваться, и т.д. Сегодня ничего этого нет. Никто никуда не движется. Никакой программы нет. Они не знают, чего они хотят. Они, в принципе, солидаризируются со звездой, им нравится звезда, им нравится Малахов, им нравится Путин. И они оба не обладают никакой идеологией, там идеологии нет вообще никакой. Там есть чистая зона аффектов, которая связана с набором символов и лозунгов — ​«Крымнаш», георгиевские ленточки, Победа — ​это же все пустые медиаштуки, которые в принципе бессодержательны, они чисто аффективны. И вот, людям хочется, чтобы Ласточкино гнездо и Симеиз снова были русскими. Но зачем им это, какая социальная программа с этим связана, куда это ведет государство, какие создает немыслимые проблемы для дальнейшего развития, как это все играет в контексте современной экономики и политики — ​об этом никто не задумывается в этом «большинстве», им просто нравится, что «Крымнаш», им нравится смотреть кадры с победоносными самолетами и кораблями или что-нибудь в этом духе. Такой вот Голливуд.

И.В. Но с чем вы связываете тренд, который в принципе свойственен не только России? Если мы говорим о популизме мирового класса, то «Альтернатива для Германии» или та же концепция Brexit. <…> В этом смысле, мне кажется, что то, о чем вы говорите в приложении к России, мало отличается от того, с чем мы имеем дело в тех же Нидерландах, Германии, Англии. Концепции будущего разваливаются, но то самое большинство, которое мало на что влияет, превращается в политический рупор безальтернативных альтернатив: Англии для англичан, Германии для германцев и т.д.

179

М.Я. Да, это так. Потому что во всем мире происходит рост популизма, который очень опасен. Европейский популизм — ​ очень часто сильно связан с ксенофобией. Это чисто аффективная реакция на другого. Поэтому мусульмане вызывают такую реакцию, какую не вызывают, например, восточноевропейцы, литовцы или русские, которые приезжали в ту же Германию или в ту же Ирландию. Поляки массово туда эмигрировали. Это не вызывает таких сильных эмоций, проблемы их ассимиляции не стоят как острейшие проблемы. Но когда человек появляется в парандже или в мусульманской феске, это вызывает страх, это чисто аффективная реакция,

ипотому такого рода жупелы и символы начинают использоваться как орудия, которыми манипулируют политики. Популистское движение, с моей точки зрения, главным образом связано с недовольством институциями. Что такое Brexit? Brexit опирается на глубокое недовольство европейской бюрократией. Типа: мы их не выбирали, кто они такие, они где-то в Брюсселе, неизвестно кто. Во всем мире очевидна невероятно негативная реакция против институций. Это очень опасный тренд, потому что все современное общество существует на основе институции, институция позволяет ему функционировать. Почему институция вызывает такую острую реакцию? Вообще, что такое институция? Институция — ​это структура, которая функционирует на основании правил и инструкций, и центральное место в этих институциях всегда занимают бюрократы. Кто такие бюрократы? Бюрократы, как их Вебер когда-то определял, — ​это люди, которые являются носителями того, что он называл инструментальным разумом, они никогда не задают вопрос «зачем?», они всегда задают вопрос «как?», им спускают инструкцию, и они по этой инструкции действуют. Произошла невероятная бюрократизация европейской жизни, которая очень тесно связана с доминированием социал-демократии

исоциал-демократических утопий — ​распределения благ,

180