book_126006

мотивировки, иррационально или выглядит то безразличным, то немотивированным или даже случайным. <…> Под внутригенным насилием я понимаю насилие, которое, по видимости, не сводится к структуре различия; или, в позитивных терминах, насилие, которое переливается через границы; насилие, которое может не иметь очевидного объекта или где объект может внезапно и беспорядочно меняться. Внутригенное насилие является скорее формой внутреннего, а не направленного вовне насилия, внутреннего по отношению к социальной группе. Это насилие, возможно, лежит внутри или под социальной группой, позицией или идентичностью, то есть исходит из того, что Батай назвал „внутренней гетерогенностью“, или того, что Бодрийяр называет насилием, возникающим из восприятия не различия, но „опасного сходства“»54.

Внутригенное насилие лежит вне ясных оппозиций, поэтому оно кажется туманным и неопределенным, немотивированным, направленным не на Другого, но на членов собственной группы, недостаток которых заключается в том, что они отмечены «опасным сходством». Но одновременно отмечены и странной, в терминах Батая, «внутренней гетерогенностью». Мы сталкиваемся тут с парадоксальной ситуацией: с одной стороны, неразличения, однородности, а с другой стороны — ​ инородности.

В каком-то смысле внутригенное насилие напоминает то, что случилось с евреями в Германии, когда Холокост разразился не против неассимилированных чужеродных евреев в лапсердаках, а против ассимилированных, германизированных евреев, практически неотличимых от немцев и при этом отмеченных в сознании антисемитов очевидной инородностью. Именно неотличимость ассимилированных евреев вызывает особую тревогу у антисемитов, которые видят в еврействе невидимого тайного врага. Отсюда изобретение расы как некоего мистиче-

54 Pawlett W. Violence, Society and Radical Theory: Bataille, Baudrillard, and Contemporary Society. Farnham; Burlington, Vt: Ashgate, 2013. P. 7–8.

151

ского носителя отличия, не сводимого ни к языку, ни к культуре, ни к вероисповеданию, ни к внешности, ни к нравам55. Речь идет о насильственном внедрении инородного (слово тут приобретает совсем иной смысловой оттенок) в однородное.

Создание такой инаковости идет по пути подчеркивания безродности, неукорененности евреев, которые превращаются в символ современного капитализма и чисто денежного обмена, лишающего все вокруг своего лица и субстанциальности. Георг Зиммель подчеркивал, что связь евреев с деньгами — ​это связь исключенных из сообщества парий с единственно доступным им механизмом влияния и самозащиты: «…специфическое свойство денег не иметь никакой локальной обусловленности делает их наиболее пригодным и наименее неприемлемым средством дохода для евреев в их положении парий, а также самым удобным и простым побуждением к их эксплуатации»56. Действительно, бесправие евреев подталкивает к тому, чтобы грабить их, ведь изъятие денег — ​самый простой способ грабежа. Зиммель подчеркивал, что деньги, абстрагируя отношения между вещами и людьми, создают возможность вести «абстрактное существование, свободу от конкретной заботы о вещах и прямого отношения с ними»57. В этой связи нелишне напомнить об особой роли евреев в журналистике и культуре, которые, подобно деньгам, с помощью слова так же уравнивают все со всем.

Явспомнил о фигуре еврея как об абстракции, взывающей

квведению различия в однородность, но абстракции, которая,

55 Жак Ле Ридер пишет об изобретении различия антисемитами: «Антисемиты фабрикуют еврейскую инаковость, которая, в конце концов, приобретает в их глазах присутствие более реальное, чем реальность» (Le Rider J. Les juifs viennois à la belle époque. Paris: Albin Michel, 2013. P. 19).

56 Simmel G. The Philosophy of Money. London; New York: Routledge, 2004. P. 224. 57 Ibid. P. 474. На основании этих умозаключений Зиммеля Энцо Тоскано пишет о появлении образа еврея как «чистой абстракции», я бы сказал, как чистой фигуры инаковости, не наделенной никакими субстанциальными чертами (Traverso Е. La violence nazie: Une généalogie européenne. Paris: La Fabrique, 2002. P. 142–149).

152

как известно, приводит к насилию чудовищного масштаба. Еврей не является внешней фигурой, он не включен в отношения насилия и контрнасилия. Его инаковость возникает

врезультате переориентации насилия внутрь сообщества, то есть он — ​как абстракция, как образ— является продуктом внутригенного насилия, которое всегда начинается в ситуации неразличимости и неопределенности, но постепенно генерирует образ иного, врага. В каком-то смысле такое внутригенное насилие вообще имеет исключительно смысл усиления различий внутри социальной неопределенности и выделения из нее полюсов.

Российское общество, и соответственно, российская культура поражают своей нерасчлененностью, неопределенностью. Эта однородность (несмотря на существование горстки сверхбогатых людей) — ​советское наследие. И эта постсоветская однородность постоянно подвергается насильственному разложению. Одна из самых загадочных историй последних лет — ​ война с Украиной, которая исторически была чрезвычайна близка России. Война на Донбассе, цель которой до сих пор не очень понятна, унесла больше десяти тысяч жизней и вынудила более миллиона людей покинуть свои дома. Долгое время массмедиа в России объясняли участие русского оружия

ввойне на Донбассе необходимостью спасти русских от зверств украинских националистов. При этом Путин сообщает: «Считаю, что у нас один народ и разницы практически никакой нет. Есть культурологическая, языковая окраска немножко другая. Причем для меня, например, своеобразие культуры украинского народа, на мой взгляд, это очень дорогого стоит. Это действительно богатая культура. Но в целом, по сути-то, один народ»58.

Это классический пример неразличения и крайнего противопоставления одновременно. Многие российские аналитики

58 Встреча с работниками Лебединского горно-обогатительного комбината,

14 июля 2017 года.

153

неоправданно определили войну на Донбассе как гражданскую несмотря на факты явного участия в ней России. Один из российских социологов попытался нарисовать портреты сторон, участвующих в конфликте, но вскоре пришел к заключению, что различия между конфликтующими не совпадают с этнической идентичностью и даже употреблением языка. Он писал: «Прежние формальные признаки идентичности (язык, национальность, отмеченная по переписи и, как правило, свидетельствующая лишь о памяти человека о его кровном происхождении, а не об истинных его национальных чувствах), однако, не должны сбить нас с толку, они явно не выдержали испытания войной и уступили место другому, более значимому, кровавому плебисциту, где многим заново пришлось мучительно решать для себя вопрос „кто я?“ и „с кем я?“. При этом выбор стороны в данном гражданском конфликте, как правило, означал и выбор национальной идентичности (часто не связанной с этническим происхождением)»59.

Иными словами, идентичность не предшествует конфликту, но, наоборот, порождается им. У итальянского писателя Дино Буццати есть забавный рассказ — ​«Эпидемия». В нем рассказывается об эпидемии гриппа, поразившей среди прочих госучреждений сверхсекретный Шифровальный офис некоего министерства. В этот офис является секретарь другого секретного офиса и сообщает его начальнику, что на этот раз речь идет не об обыкновенной эпидемии, а о вирусе государственного гриппа, который поражает только оппозиционеров, нелояльных к режиму. Когда начальник окидывает взглядом пустующие столы своих подчиненных, он вынужден признать, что жертвы инфекции были выбраны неслучайно: «По той или иной причине, все восемь были весьма сомнительными патриотами, и все восемь — ​очень умные, а ум, когда дело идет о политической лояльности, играет, как известно, не-

59 Лабаури Д. Донбасский разлом: Причины, суть, итоги конфликта на ЮгоВостоке Украины // Война и мир [www.warandpeace.ru]. 2015. 6 февраля.

154

гативную роль»60. Буццати точно описывает ситуацию гомогенной среды, в которой нужно осуществить поляризацию ее членов на лояльных и нелояльных. Все служащие Шифровального офиса — в​ равной мере умные и скептические по отношению к власти люди. Но достаточно провести в этой среде совершенно нерациональный, случайный отбор, чтобы возникшая таким образом «абсурдная» группа приобрела черты некоторого различия и идентичности. Показательно, однако, что процедура отбора, тут, так же как и на Донбассе, связана с насилием (пусть биологическим, а не политическим).

КОНФЛИКТ И ПОЛИТИКА

Ситуацию, когда конфликт предшествует складыванию сообщества, рассматривала французский антиковед Николь Лоро применительно к древнегреческим представлениям о гражданской войне или, вернее, о внутреннем конфликте (раздоре, смуте), который может легко перейти в гражданскую войну,— о stasis’e61. Всякое политическое сообщество основывается на единстве своих членов, которое должно избегать проникновения в себя неразрешимых конфликтов. Но, как указывает Лоро, всякое сообщество изначально несет в себе элемент конфликта, который в каком-то смысле его конституирует. Этот конфликт — ​stasis — ​разлагает изнутри это единство. Даже голосование на агоре или наличие нескольких партий уже несут в себе зачатки разъятия этого единства — ​diaphora. Но самое любопытное, что внутренний конфликт не подавляется в зародыше, а, наоборот, ему как бы дают оформиться, выкристаллизоваться. Аристотель приводит по этому поводу загадочный «особый закон», введенный в Афинах Солоном:

60 Buzzati D. Catastrophe and Other Stories. New York: Harper Collins, 2017. P. 19. 61 Loraux N. Le lien de la division // Le Cahier du Collège international de philosophie. 1987. № 4 (novembre).

155

«Кто во время смуты в государстве не станет с оружием в руках ни за тех, ни за других, тот предается бесчестию и лишается гражданских прав»62. В случае внутренней смуты гражданин должен взять в руки оружие. Восстановить единство полиса невозможно без предварительной максимальной поляризации сил.

Лоро обратила внимание на прямо противоположные значения слова stasis — ​с одной стороны, это обозначение действия, синоним движения — kinesis​ , с другой стороны, это слово обозначает остановку движения, неподвижность. В качестве «невозможного» понятия Платон говорит именно о понятии kinesis stasimos — ​движении в покое: «Движение тогда остановится, а покой, напротив, будет двигаться…»63 Суммируя взгляды греческих мыслителей на конфликт, Лоро утверждает, что stasis как бы обездвиживает конфликт в своего рода «изваянии». Сначала четко устанавливаются границы враждующих партий, к которым должны примкнуть все жители полиса, а затем эти партии вводятся в некое остановленное различие. Речь идет о замораживании, фиксации взрыва. Только придав движение неподвижности, можно смешать две враждующие стороны и в итоге достигнуть их единства: «…любая формулировка stasis’a будет способствовать принципиальному уравниванию [сторон] до степени их взаимозаменимости в бытии и речах»64. В каком-то смысле речь идет об установлении обмена, о котором говорил Бодрийяр и на котором держится общество. Обмен возможен только тогда, когда возникают две стороны, способные войти в такого рода отношения.

Лоро права, когда утверждает, что конфликт порождает демократическую и политическую основу греческого общества. Там, где нет оформленных партий с разными интересами, — ​нет гражданского общества, нет политики. Но именно

62 Афинская полития, 8, 5.

63 Софист, 255 а-b.

64 Loraux N. Op. cit. P. 110.

156

политика позволяет конфликту не выродиться в гражданскую войну. Политика предстает как kinesis stasimos— движение

впокое. Хайдеггер задолго до Лоро пришел к выводу, что борьба и даже «война» являются непременным условием кристаллизации существования в некое смыслонесущее бытие. Хайдеггер многократно обращался к комментированию 53-го фрагмента Гераклита о раздоре (polemos)65. Во «Введении в метафизику» Хайдеггер пишет: «Только борьба, которую имеет

ввиду Гераклит, побуждает бытующее (wesende) в противоборстве прежде всего разойтись, побуждает его занять и позицию, и стояние, и чин в присутствии. В таком расступании открываются пропасти, расстояния, дали и уклады (Fugen). В раз-межевании сотворяется мир. [Размежевание вовсе не нарушает, не разрушает единства. Оно образует его, есть собирание (λόγος). Πόλεμος и λόγος — ​одно и то же.]»66. Борьба, которая здесь подразумевается, — изначальна;​ ибо она позволяет самим борющимся произойти из своего истока. Борьба, вражда оказываются истоком бытия, наличия, явленности. Проецируя эти представления на политику, можно сказать, что борьба оказывается истоком политического и, для того чтобы политическое явило себя миру, эта борьба должна быть приостановлена, сведена к движению-покою stasis’a и приведена к ясной кристаллизации сторон, образованию партий

всамом широком смысле.

Ничего этого в России не происходит. Политика совершенно разрушена, и все делается для недопущения кристаллизации групп и одновременно для парадоксального искусственного производства врагов и оппонентов. Только производство

65 «Раздор — ​отец всех общий, / и всеx общий царь. / И одних богами объявляет он, / а других — ​людьми, / одних рабами сотворяет он, / а других свободными» (Гераклит Эфесский. Все наследие. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012. С. 168).

О роли этого фрагмента в онтологии Хайдеггера см.: Fried G. Heidegger’s Polemos: from Being to Politics. New Haven: Yale University Press, 2000. P. 21–42. 66 Хайдеггер М. Введение в метафизику. СПб.: Высшая религиозно-философ- ская школа, 1998. С. 142.

157

это совсем не похоже на stasis, а похоже на работу эпидемии у Буццати. Враги безостановочно формируются, но это враги, как немецкие евреи, невидимые и неразличимые и при этом отмеченные незримой каиновой печатью инаковости, которая призвана стать реальнее, чем сама реальность. В этом смысле показателен безостановочный процесс производства «иностранных агентов», фантазирование «пятой колонны» или внутреннего майдана. Никто, конечно, не воспринимает всерьез навешенный на «Мемориал» или Левада-Центр ярлык «иностранного агента», да и вообще это определение ничего не значит, кроме бюрократической дискриминации той или иной институции. Раздор в сегодняшней России не производит размежевания и кристаллизации партий. Он действует подобно эпидемии.

В качестве примера можно привести скандальное преследование Кирилла Серебренникова. Причина репрессий тут остается мало понятной. Конечно, Серебренников — ​очень модный и успешный представитель парка культуры, и атака на него может читаться именно в этом контексте. И все-таки смысл этих репрессий мало понятен. Такой вдумчивый аналитик, как Кирилл Рогов, предложил следующее объяснение: «Скажу самое главное. Серебренников, Никита Белых — ​мы имеем дело с уже сложившейся мощной машиной весьма специ­фического нового явления. Машиной хозяйственных репрессий. Когда хозяйственные репрессии, то есть обвинения по не политическим статьям, становятся одним из механизмов поддержания и укрепления авторитарного режима. Эта машина в последние несколько месяцев, в последние, скажем так, пару лет работает настолько эффективно с точки зрения Кремля, с точки зрения режима, она позволяет блокировать такое количество угроз режиму, она так здорово работает, что нет никаких оснований считать, что после выборов эта машина не будет разворачиваться дальше. Я уверен, что она будет разворачиваться дальше. И это мы видим только первый

158

приступ. Когда уже сейчас то, что мы видим, это как проходит по всем социальным стратам, и в каждой социальной страте, где человек имеет какую-то ответственность, у него есть какие-то коммерческие отношения, какие-то хозяйственные ответственности. Проходят по каждой страте и устраивают демонстративный процесс, что и здесь так можно. Ни один ректор вуза, ни один режиссер театра не может не чувствовать себя больше свободным человеком…»67

Вопрос о том, зачем арестовывать режиссера, когда его можно просто уволить с работы (любопытно к тому же, что Серебренников формально все еще остается во главе «Гогольцентра»), остается непроясненным. Но главное даже в ином. Из-за чего должны трепетать все российские режиссеры, чего они не должны делать, в чем состоит цель, пусть символического, попрания их свободы? Это как в рассказе Буццати: если с эпидемией нельзя бороться и ее логика совершенно непредсказуема, что должны делать те, кто еще не заболел? Константин Богомолов — ​друг и соратник Серебренникова, комментируя его арест и угрозу свободе творчества в театрах, например, заявил: «Нет, я не чувствую никакой цензуры, потому что считаю, что человек свободен настолько, насколько он стремится и готов быть свободным. Только твой собственный страх делает тебя несвободным. Человек свободен при любых условиях настолько, насколько свободен его дух. Что касается моего комфорта, я человек веселый, оптимистичный, игровой, всегда стараюсь смотреть с удовольствием на жизнь, какие бы испытания и препятствия она ни предлагала»68. Богомолов отвергает и малейший намек на какой-либо бунт. Арест Серебренникова, в его глазах, — это​ возмутительная драма насильственного лишения художника возможности творить. Но драма эта не имеет ни малейшего политического измерения.

67 «Эхо Москвы», 18 января 2018 года.

68 «Только твой собственный страх делает тебя несвободным»: Интервью с Константином Богомоловым // Buro 24/7 [buro247.ru]. 2017. 4 октября.

159

Одновременно с «Гоголь-центром» Капков создал в Москве аналогичный театральный культурный объект — ​Электротеатр Станиславский под руководством Бориса Юхананова. Электротеатр — сходная​ с центром Серебренникова экспериментальная театральная площадка, удачно вписанная в общую конфигурацию московского парка культуры. В самом конце 2017 года мэр Москвы Собянин неожиданно присудил Борису Юхананову звание «Почетный деятель искусств города Москвы». Вопрос о том, почему Юхананов награждается в то время, как Серебренников оказывается под домашним арестом, на мой взгляд, не имеет рационального решения, выходящего за рамки игры властных клик и мнимых покровительств. Перед нами все та же лотерея, все та же неукротимая активность «государственной эпидемии». Дисперсное насилие, обрушившееся на культуру, лишено внутренней логики, оно отмечает своих жертв знаком инаковости, но одновременно парадоксально снимает всякие различия. Инаковость тут поглощается неразличимостью.

Иконфликт оказывается продуктом этой маркированности и неразличимости, касающихся буквально всего, и прежде всего прошлого. То неисторическое смешение следов прошлого

внеразличимый поток, о котором я писал выше, в полной мере воспроизводится в официальном отношении к истории. Невозможность историзировать следы прошлого и увидеть

вних смысл оказывается эхом общей неспособности официального дискурса к фиксации какой-либо внятной позиции по какому-либо поводу. Недавний запрет на прокат в России комедии Армандо Ианнуччи «Смерть Сталина» связан, на мой взгляд, с тем, что в нем выражено однозначно негативное отношение к Сталину и сталинизму. Заявить о том, что фильм запрещен за бескомпромиссный антисталинизм, цензоры боятся, поэтому председатель Общественного совета при Минкульте Павел Пожигайло, инициировавший отзыв прокатной лицензии, выдвигает в адрес фильма смехотворные обвинения

160