book_126006

будто утрачивают свою субъективность. Один из исследователей остроумно определил эту духовную практику как «технику познания, обреченную на неопределенность»57. Все это напоминает неопределенность положения между близостью и дистанцированностью, которую Беньямин обнаруживал в ауре. Но тут уместно вспомнить и «неопределенную интенцию цели» у Канта. Это спекулятивное движение вводит дуктус в интересующую меня духовную практику, которая делает видимым «неиссякающий поток времени и вещей», обладающий терапевтическим свойством: «Только когда страждущая душа ощущает себя во времени, в потоке между памятью, настоящим и предвосхищением будущего, может встать вопрос о „возвращении к себе“ и „исцелении от меланхолии“»58.

Я отвел так много места разговору о потоке и дуктусе (этот термин мне кажется чрезвычайно полезным), потому что именно они организуют тотальную интеграцию всего в общее культурное поле парка культуры и парка памяти. Поток и его риторическая структура позволяют организовать искусственное время дуктуса, орнаментального движения, которое подменяет собой историческое прошлое и настоящее, и одновременно позволяют интегрировать разнообразные культурные феномены с личной и семейной памятью. Дуктус — дорожка,​ соединяющая между собой «места памяти», — ​оказывается аналогом тех дорожек, которые пронизывают парк культуры. Любопытно, что Степанова мимоходом пишет о «реконструкции прошлого, превращении его в тематический парк, по лужайкам которого может гулять гостья из будущего» (167)59. Эти парковые (хочется сказать — ​«велосипедные») дорожки

57 Merback M.B. Perfection’s Therapy: An Essay on Albrecht Dürer’s Melencolia I. New York: Zone Books, 2017. P. 73.

58 Ibid. P. 75. Иногда мне кажется, что энергетика дуктуса у Зебальда ориентирована на тот же терапевтический эффект, преодоление меланхолии.

59 Степанова видит в этой парковой «реконструкции» итог работы над «наследием века с его колесом превращений, разрывов и всякого рода насилием над реальностью» (167).

101

3. ПАРК НАСИЛИЯ

ТРАНСЭСТЕТИЗАЦИЯ И ТРАНСПОЛИТИЗАЦИЯ

Книга Степановой показывает, каким образом культура «высокого» уровня интегрирует в своем потоке все разнообра­ зие культурного опыта. На «низком» уровне этот процесс хорошо виден в ленте фейсбука, о которой я уже говорил. Процесс стирания различий радикально отражается на «искусстве», которое утрачивает свой особый привилегированный статус и становится одной из составляющих этого потока.

Одним из первых этот процесс описал Жан Бодрийяр: «Исчезло искусство в смысле символического соглашения, отличающего его от чистого и простого производства эстетических ценностей, известного нам под именем „культуры“ — ​бесконечного распространения знаков и повторной утилизации прошлых и современных форм»1. Процесс исчезновения искусства и тотального окультуривания мира был определен Бодрийя-

1 Бодрийяр Ж. Прозрачность Зла. М.: Добросвет, 2000. С. 23. Перевод изменен мной.

105

ром как «эстетизация»: «Пройдя через освобождение форм, линий, цвета и эстетических концепций, через смешение всех культур и всех стилей, наше общество достигло всеобщей эстетизации: все формы культуры (в том числе и формы антикультуры) активно продвигаются, все модели репрезентации

ианти-репрезентация приемлются. <…> Все ничтожество мира оказалось преображенным эстетикой. <…> Даже самое маргинальное, банальное и непристойное подвергается эстетизации, окультуриванию и музеификации. Все высказано, все выставлено, все приобретает силу и манеры знака»2. Одновременно исчезают все критерии эстетических суждений, как сказал бы Кант, суждений вкуса, способных отличать прекрасное от уродливого, значимое от чепухи.

Что для Бодрийяра значит «становиться знаком»? Знаком чего? Эссеист уточняет, что речь идет о знаке отсутствия, знаке утраты чего-то в прошлом. Это что-то содержательно, это что-то — ​искусство в его классическом понимании. Но разве все те фотографии, в которые жадно всматриваются Хирш

иСтепанова, не свидетельствуют о той же утрате смысла, не превращаются в бодрийяровский знак?

Вобласти культуры возникает режим неразличения, и этот режим распространяется на все сферы человеческой деятельности — ​экономику, сексуальность и политику. Политика, например, эстетизируется и в силу этого утрачивает смысл. Бодрийяр писал: «Все сексуально. Все является политическим. Все — эстетично​. Все таким образом приобрело политическое значение (особенно после культурной революции 1968 года во Франции). А под всем я понимаю не только повседневную жизнь, но и безумие, язык, медиа, а также желание. <…> Таким же образом все эстетизируется: политика эстетизируется в зрелище, секс — ​в рекламу и порнографию»3. И из этого

2 Там же. С. 25–26. Перевод практически полностью мной переписан.

3 Baudrillard J. Transpolitics, Transsexuality, Transaesthetics // Jean Baudrillard: the Disappearance of Art and Politics / Ed. by W. Stearns, W. Chaloupka.

106

снятия различий следует важный вывод: «Когда все — поли​ - тично, ничто более не является политическим, слово теряет свое значение. Когда все сексуально, ничто более не сексуально. Сексуальность утрачивает определенность. Когда все эстетично, ничто не является прекрасным или уродливым,

исамо искусство исчезает»4. Это исчезновение проходит через исчезновение различий, характеризующее парк культуры. Мы вступаем в мир трансэстетического, трансполитического

итранссексуального. Бодрийяр остроумно видит в эволюции сексуальной сферы такое же исчезновение различий, как и в политике. Если, согласно Карлу Шмитту, политика основывается на различии своего и чужого, то сексуальность — биологически​ — на различии полов. Но из общества исчезает и то и другое, подменяясь культурными различиями, лишенными субстанциальности. Транссексуальность, согласно Бодрийяру, характеризуется «мутацией в символическом порядке сексуального различия. Теперь это не анатомическое различие, но игра знаковой коммуникации секса; в противоположность предшествующей игре сексуального различия является новая игра сексуального безразличия»5. Безразличие тут выражается не только в нерелевантности анатомии для сексуальной идентичности, но и в безразличии к сексу как таковому, который подменяется игрой культурных маркеров. Это неразличение половых ролей, их поглощение общим культурным неразличением, вызывает в качестве реакции гомофобию, как и вообще грубые и агрессивные стратегии, направленные на то, чтобы установить внятные различия там, где они утрачивают смысл.

Вданном контексте политика интересует меня больше, чем сексуальность, хотя они, конечно, связаны. Политическое

Houndmills; Basingstoke; London: Macmillan Academic and Professional, 1992.

P. 9–10.

4 Ibid. P. 10.

5 Ibid. P. 19.

107

всегодняшнем обществе являет совершенную неопределенность. С одной стороны, звучат голоса, уверяющие нас, что

вобществе нарастает политизация. В качестве доказательства, например, приводится избирательная кампания Алексея Навального. С другой стороны, очевидна глубокая деполитизация общества — добровольный​ отказ от участия в управлении страной, презрение к партиям и политикам, готовность голосовать «за кого прикажут». По официальным данным, явка на муниципальных выборах в Москве в сентябре 2017 года составила 14,8%, что является хорошим показателем политической индифферентности жителей столицы.

Чтобы внести относительную ясность в этот вопрос (впрочем, в возможности полной ясности я сомневаюсь), имеет смысл обратиться к классическим, все еще используемым формулировкам Макса Вебера, которые сегодня, конечно, во многом устарели. Вот как Вебер определял политику: «„политика“, судя по всему, означает стремление к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государства между группами людей, которые оно в себе заключает»6. Власть в системе Вебера, во всяком случае та власть, которая связана с политикой, лежит исключительно в плоскости государства. Борьба за деньги, например, также связанная с властью, в этой системе не относится к политике. А что же такое государство? Вот как определяет его Вебер: «Государство, равно как и политические союзы, исторически ему предшествующие, есть отношение господства людей над людьми, опирающееся на легитимное (то есть считающееся легитимным) насилие как средство»7. С точки зрения традиции такое представление кажется обоснованным. Можно представить себе группу людей, борющихся за какие-то интересы. Скажем, участников экологического

6 Вебер М. Политика как призвание и профессия // Он же. Власть и политика. М.: Рипол-классик, 2017. С. 254.

7 Там же.

108

движения. До тех пор пока они ограничиваются просвещением, лекциями, призывами к сознанию граждан, их деятельность не является политической, но как только они начинают стремиться к изменению законодательства, они принимают в расчет весь репрессивно-нормативный характер государства и его способность силой внедрить определенные нормы в общественное поведение. Для этих целей экологи могут создать свою партию, бороться за места в парламенте, вступать в коалиции и прибегать к другим видам политической деятельности.

В таком контексте нетрудно представить себе процесс политизации, который был определен социологом Жаком Лагруа как процесс «переквалификации» разной социальной активности. Такая переквалификация имеет место в результате практического соглашения между некоторыми социальными акторами относительно нарушения границы определенной социальной деятельности и переформулировки принципов организации пространства этой деятельности8. Политизацию не трудно представить себе как следующий шаг на пути социализации. Гораздо сложнее понять деполитизацию, которая только внешне кажется обратным политизации процессом. Трудно описать отказ от борьбы за «участие во власти и оказание влияния». Тем более что деполитизация угрожает демократическому обществу, основанному на активности граждан. Деполитизацию поэтому часто описывают не в политологических, а в психологических терминах — как​ усталость, апатию, утрату интереса. Иногда ее не без оснований связывают с концом классовой борьбы.

Тем более интересно то, как представляет процесс политизации, якобы сменяющей деполитизацию, Глеб Павловский, один из основных проводников идеи возвращения современного российского общества к забытой еще недавно политике. В феврале 2018 года политолог констатировал окон-

8 La politisation / Sous la dir. J. Lagroye. Paris; Berlin, 2001.

109

чательную политизацию России: «В России возникла новая сцена. Политизация, начатая по своеволию правящих кругов, слишком уверенных в неуязвимости, породила политическую публичность. Историк будущего объяснит, как и почему разрозненные элементы российской жизни в 2017 году сплавились в политическую твердь. <…> Сейчас политика в России снова открыта действию любого гражданина страны. <…> Политизация России — это​ раскупоривание ее органических сил

сих интересами. Власть становится малодейственна, и кто угодно действует как власть. Предсказуемость зато не снижается, а повышается: на сцену выходят люди-ориентиры интересов, и между ориентирами можно выбирать. <…> Политизация ведет к различению политик, открывая новые поля интересов»9.

За полтора года до этого он уже предрекал неминуемую политизацию, которой посвятил в октябре 2016 года важный текст «Сцена переходного времени». В начале этой статьи Павловский констатировал: «Еще весной термин „политизация“ высмеивали. Прошло полгода, и политизация стала мейнстримом»10. Внешне политизация понимается им в духе Вебера, но в действительности — ​в прямо противоположном ключе: «„Единая Россия“ втянула в себя массу политических повесток, а те не нейтральны. Интересы притягивают интересы вместе с их носителями. Идет кристаллизация внутренних фракций, с которыми предстоит бороться Володину, заодно

спятью руководителями депутатских групп». Группы, о которых идет речь, — это​ вовсе не те группы акторов, о которых говорил Вебер. Это не группы граждан, объединенных общими интересами, но группы бюрократов, рвущихся к власти и ресурсам. Почему это различие так важно? Да потому, что

9 Павловский Г. Непутинская Россия вместо «Путина в Кремле» // МБХ медиа [mbk.media]. 2018. 5 февраля.

10 Павловский Г. Сцена переходного времени // Carnegie.Ru. 2016. 12 октября. Далее цитируется эта статья.

110