С Новым Иерусалимом соприкасался еще один поэт — Лукьян Го́лосов — которого по родовым и служебным связям должно выводить из приказной школы.

В переписной книге Московского уезда 1678 г. указано: «А что к Воскресенскому ж монастырю, по указу блаженные памяти великаго государя и по изложению святейших патриархов дано вотчин, великаго государя жалованья, и купленных сел и деревень, и какие в них люди живут: под Воскресенским монастырем слободка Служня на реке Истре, что бывала деревня Реткина, а куплена у думнаго дьяка Лукьяна Голосова».

Объяснение, почему относим Лукьяна изначально к приказной школе:

1. Отец Лукьяна Голосова Тимофей служил дьяком в 30—40-х годах во Владимирской и Галицкой чети, в приказах Литовских полоняничных дел, Сыскном, Каменном, Печатном, «У вечного поминка» и других, т. е. принадлежал к той же общественной прослойке, что и поэты приказной школы.

2. Сам Лукьян, видимо, был смолоду хорошо выучен грамоте, потому что около 1650 г. Ф. М. Ртищев пригласил его заниматься латынью в Андреевском монастыре у Епифания Славинецкого. Лукьян учиться у киевских монахов не хотел и говорил про них неодобрительно: «Старцы-де не добрые, он-де в них добра не познал и добраго ученья у них нет: ныне-де он манит Федору Ртищеву, боясь его, а впредь-де учиться никак не хочу». Лукьян Голосов не видел в латинской науке ничего хорошего и боялся «совратиться с правого пути». Это строптивость, вполне понятная у человека старого приказного воспитания.

Перевод: «Скажи своему протопопу (Благовещенского собора Стефану Вонифатьеву, духовнику царя), что я у киевских старцев учиться не хочу, старцы они недобрые, я в них добра не нашел и доброго учения у них нет; теперь я пока угождаю Ф. М. Ртищеву из страха, а впредь у них учиться ни за что не хочу»

Однако она же (строптивость) подвела его под следствие — из следственного дела и известен весь эпизод, который снискал популярность благодаря курсу истории В. О. Ключевского.

Из Ключевского: Потребность в новой науке, шедшей с запада встретилась в московском обществе с укоренившейся здесь веками неодолимой антипатией и подозрительностью ко всему, что шло с католического и протестантского Запада. Едва московское общество отведало плодов этой науки, как им уже начинает овладевать тяжелое раздумье, безопасна ли она, не повредит ли чистоте веры и нравов. Это раздумье — второй момент в настроении русских умов XVII в., наступивший вслед за недовольством своим положением. Он также сопровождался чрезвычайно важными последствиями. До нас дошел отрывок одного следственного дела, производившегося в 1650 г.; в нем наглядно изображается, с чего началось, чем прежде всего навевалось это раздумье. В деле выступает все учащаяся московская молодежь. То были Лучка Голосов (впоследствии думный дворянин, член государственного совета Лукьян Тимофеевич Голосов), Степан Алябьев, Иван Засецкий и дьячок Благовещенского собора Костка, т. е. Константин Иванов. Это был тесный кружок друзей, соединенных одинаковыми думами. «Вот учится у киевлян, — толковали они, — Ф. Ртищев греческой грамоте, а в той грамоте и еретичество есть». Алябьев показывал на допросе, что когда жил в Москве старец Арсений-грек, он, Степан, хотел было у него поучиться по-латыни, а как того старца сослали на Соловки, он, Степан, учиться перестал и азбуку изодрал, потому что начали ему говорить его родные да Лучка Голосов с Ивашкой Засецким: «Перестань учиться по-латыни, дурно это, а какое дурно, того не сказали».

С 1653 г. Лукьян Голосов был непосредственно под началом Никопа — он служил дьяком в патриаршем разряде целых десять лет и здесь мог установить связи с сотрудниками патриарха, в том числе и с новоиерусалимскими поэтами. Дослужившись до дьяка, в 80-х годах он подносил царевне Софье вирши вполне в духе школы Симеона Полоцкого.

ПАМЯТНИКИ. МЕТРИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА. ИЗОСИЛЛАБИЗМ

Среди книг, находившихся в Новом Иерусалиме — как в монастырской книгохранительнице, так и по иноческим кельям, было немало сплошь или частично стихотворных. Назову хотя бы «Жезл правления» (М., 1667) с акростишными виршами («Симеон Полоцкий трудился»), «Псалтырь рифмотворную» и «Повесть о Варлааме и Иоасафе», изданную в 1680 г. Верхней типографией (здесь три стихотворения Симеона Полоцкого: предисловие, «Молитва святаго Иоасафа, в пустыню входяща» и «Стихи краесогласнии в похвалу... Иоасафа»), два сборника польских вирш Лазаря Барановича («Аполлон христианский» и «Лютня Аполлонова»), сохранившие владельческие скрепы Германа.

Все эти факты указывают, что контакты Нового Иерусалима с поэтами и поэзией XVII в. были постоянными и разнообразными. Естественно ожидать, что воскресенская братия занималась не только гимнографией, но и стихотворством как таковым — без мелодии. Памятники (эпиграфические) этого рода известны в научном обиходе больше ста лет.

Под словом «памятники» здесь буквально понимаются надписи на каменных плитах.

Эпиграфика (от др.-греч. ἐπιγραφή — надпись) — вспомогательная историческая дисциплина, изучающая содержание и формы надписей на твёрдых материалах (камне, керамике, металле и пр.) и классифицирующая их в соответствии с их временным и культурным контекстом.

Первым был опубликован текст эпитафии Никону со следующей вступительной фразой: «Архимандрит Амфилохий нашел в башне Воскресенского монастыря последний нижний камень над гробом патриарха Никона с . … доселе не обнародованною надписью». Позволю себе привести эту эпитафию (она заключает всего 24 стиха), раскрыв титла (Титла в церковной поэзии — это особые знаки, которые ставятся в сокращённых словах. В древних славяно-русских рукописях слова, обозначающие священные предметы, обычно писались сокращённо под титлом.

Они использовались для экономии места и писчего материала (прежде всего дорогостоящего пергамента). Также титла указывали на то, что буква обозначает не звук, а число) и введя в строку выносные буквы:

НЕ ЧИТАЙ А РАССКАЖИ ЧТО И КАК

Господень образ зде есть и Плакидов, ту лежит вторый в терпении Иов,

Един позпася божия любве днесь, показание неложпое нам весь.

Рода не спехом явися святитель, божиим судом бысть всем правитель.

Мног по тех подъем труд тяжка бед вкуса, не прият отнюдь противна искуса.

Аки столп каменн или крепкий от древ стояше твердо, яко в небо доспев,

Никон, отец и молебник наш к богу, праведый в благость человек часть многу

Никон, любезный пастырь всех нас, сего вознесе паки царьский глас

Аки Данила от рова печали, в ню же до смерти того бяху вдали.

Пресече святый царь предбывших дело, являя свое в благости цело,

Изрядный божий дар тезоименит, Феодор, в любви к богу не отменит.

Сам припес в место, еже яви творец, полож, целя вред, иже подъя отец.

Аще и не зрѳ, яко хоте, жива, но той молит за царя благочестива.

В публикации Амфилохий, очевидно, старался подражать оригиналу: «вирша»-двустишие образует отдельную строку с просветом после первого стиха, а слева воспроизведены начальные буквы двустиший, которые по вертикали составляют акростишную фразу («Герман написа»).

Метрическая константа эпитафии — 11-сложный стих, который выдержан в 19 строках. Нарушения этого принципа могли быть потенциально сделаны как самим поэтом, так каменотесом или издателем (стихи 13 и 18 содержат по 9 слогов, стихи 6 и 14 — по 10, стих 24 состоит из 12 слогов). Может быть, все они поровну виноваты. Не похоже, чтобы чужая рука касалась заключительного 24-го стиха, и сверхсхемный слог можно приписать Герману. Напротив, в стихах 13 и 18 легко предположить пропуски двусложных слов — в противоречии с авторской волей. Как бы там ни было, эпитафия обнаруживает тенденцию к изосиллабизму, что соответствует и метру гимнов того же автора, и господствующему течению в книжном стихотворстве рубежа 70—80-х годов.

Изосиллабизм (от греч. isos — равный и syllabe — слог) — равносложность, одинаковое количество слогов в двух или более отрезках речи, в частности отрезках стиха (стихах, полустишиях).

По крайней мере один из остальных эпиграфов, воспроизведённых в исследовании архимандрита Леонида, также сочинен Германом. Это — вторая эпитафия Никону («надпись с таблицы каменныя, какова обретается в церкви Иоанна Предтечи, па гробе святейшаго Никона патриарха»), также с акростихом «по виршам»: «Аз Герман в памят отца свписах». Вторая эпитафия начинается двумя 17-сложными стихами: