filozofio

В 1967 году Фут предложила представить простую ситуацию: мы стоим у железнодорожной будки на железной дороге. По этой железной дороге к нам приближается вагонетка, она едет прямо на пятерых привязанных к путям людей. на соседнем ответвлении железной дороги лежит один привязанный к путям человек, соответственно, не находящийся в опасности. рядом с нами находится переключатель, позволяющий нам отправить вагон на соседнее ответвление, что позволит спасти пять человек, но убьет того единственного, который привязан к соседнему пути. Стоит ли в такой ситуации нажимать на рычаг? многие согласятся что да — это будет самым правильным решением, мы убьем одного человека, но спасем пять. Это является утилитаристским подходом — нажатие на рычаг минимизирует вред, но не предотвращает его полностью.

Представьте немного другой сценарий – вы смотрите на все это с моста над железной дорогой. Единственный способ спасти пятерых людей заключается в том, что вам придется столкнуть на вагонетку толстяка, находящегося с вами на мосту. Это убьет его, но вагонетка сойдет с рельсов, и это спасет остальных. В этом случае многие отказываются так делать, потому что в такой ситуации мы являемся непосредственной причиной смерти, а не наблюдателем, уменьшающим потенциальный вред. наше нежелание пятнать свою совесть делает это действие аморальным в нашем сознании. При этом, если мы скажем, что толстяк является злодеем, привязавшим этих пятерых несчастных к рельсам, то показатели нашего «морального счетчи-

86ка» меняются достаточно, чтобы столкнуть толстяка с моста.

Деконструкция Деррида

Жак ДерриДа стал типичным французским философом. его работы тяЖелы и,

иногДа, не читаемы, потому что он анализирует то, как слова могут создавать смысл — и он делает это, используя слова.

Спасем ли мы ее из-за нашей добродетели или потому, что это просто правильный поступок?

деррида ли это? Этот текст не может дать ответ.

Деррида достиг признания в философском мире благодаря книге 1967 года «о грамматологии». В ней он сразу начинает с использования крайне непростых терминов для выражения своих мыслей. «грамматология» на самом деле была придумана за 15 лет до этого польским лингвистом Игнасом гельбом, но Деррида придумал свою. Его работа относится к научному исследованию письменных систем. Центральная мысль Деррида заключалась в том, что все тексты наполнены противоречиями, или, как он их называл, aporia, термином, позаимствованным им у древних греков (он может быть

«Пегас», на котором ездит Персей, может означать много вещей для большого количества людей. Мы можем вместе решить, какое из этих значений — настоящее, но никто не знает, как это сделать.

Долгое время Куайн был профессором в Гарварде, где он написал свое знаменитое эссе «Онтологическая относительность». В нем он обсуждал проблему «неопределенности перевода». Грубо говоря, он хотел понять, как можно точно перевести слово с одного языка на другой. Как мы можем быть уверены, что переведенное слово имеет тот же смысл, что и оригинальное, а не означает что-то немного другое (или что-то абсолютно другое, раз уж на то пошло)? Он предположил, что слова не являются символами, не имеют прямой связи с объектами или идеями, а на самом деле получили свое значение благодаря общему для всех людей умению говорить, коммуницировать с помощью слов. Куайн суммировал это утверждением о том, что язык является «социальным искусством».

Лингвистический эксперимент

Куайн предложил мысленный эксперимент, который мы здесь переделаем так, чтобы он включал в себя Пегаса, мифическую лошадь, которую Куайн очень часто упоминал на раннем этапе своей карьеры. Давайте представим, что у нас нет ни малейшего представления о древнегреческой культуре и что мы путешествуем обратно во времени в мифическую предысторию греческих легенд, когда боги, герои

имонстры находились в постоянной борьбе друг с другом. Мы приходим на гору Олимп к Зевсу, и тут прилетает Пегас. Зевс, которого мы не можем понять, произносит слово «Пегас». Мы предполагаем, что это слово означает «крылатый конь». Однако оно же запросто

может означать «белый конь, на котором ездит Персей» или «сын Посейдона и Медузы» или даже «Вау, ничего себе, летающая лошадь!». Мы никогда не сможем узнать значение этого слова, и на самом деле этого значения просто не существует. Этот эксперимент отражает процесс того, как мы учимся говорить, слушая слова, произнесенные другими людьми, а потом пытаясь произнести их самостоятельно. Следовательно, у слов нет четкого

значения, и наша возможность разговаривать с их помощью строится на негласном, что забавно, договоре о том, какое значение мы им придаем.

«Мы не учимся сперва тому, о чем говорить, и лишь за-

тем — тому, что говорить об этом».

КУАЙН

ноам Хомский отложил свою лингвистическую карьеру, чтобы стать выдающимся, зачастую прямолинейным политическим обозревателем, часто подвергающим сомнению внешнюю политику ряда правительств США, особенно с позиции принципа универсальности.

находясь в центре культурных революций 1960-х годов, ноам Хомский был не единственным, заметившим интересную тенденцию: то, что государства говорят, что они поддерживают, и то, что государства на самом деле делают, не всегда совпадает. Все это происходило в Соединенных штатах на фоне вьетнамской войны — конфликта, в котором участвовала америка и другие союзники Южного Вьетнама против, как утверждалось, несправедливого, бесчеловечного и опасного правитель-

ства Северного Вьетнама.

Хомский был противником американской интервенции, что он и написал в своей изданной в 1969 году книге «американская держава и новые мандарины». Выраженная в этой книге философская позиция была гораздо шире, чем мнение по вьетнамскому вопросу: Хомский предположил, что житель государства стремится считать, что их правители более этичны, чем правители чужого государства, особенно если эти государства являются соперниками или представляют угрозу друг другу. однако, утверждает

Хомский, это иллюзия, принять которую — только наш выбор, и которая приводит к тому, что правящие элиты получают возможность делать неэтичные поступки от нашего имени и ради нас.

Принцип универсальности

решение, предложенное Хомским, состояло в «принципе универсальности», развивающем идеи золотого правила нравственности, — обращайся с другими так, как ты хочешь, чтобы обращались с тобой, — только распространяя его на правительства. граждане обязаны постоянно отслеживать действия своего государства, исследуя факты, а не слушая заявления. Когда государства используют этическое обоснование своих действий против иностранного государства, будь то экономические санкции или военное вмешательство, мы получаем возможность сравнить «неправды» наших врагов с «правдами» наших собственных правителей. Только тогда мы можем быть уверены, что этические аргументы, стоящие за конкретной политикой, используются повсеместно.

Спутниковые технологии дали возможность отправить изображения американских военных, действующих во Вьетнаме, в каждый дом. Это привело к тому, что люди начали ставить под сомнение необходимость ведения войны. Если конкретнее, Хомский рассуждал, принесут ли Вьетнаму пользу нормы, используемые в Америке.

«Принципы

правосудия

выбираются под покровом неведения».

ролЗ

защитники прав животных протестуют против продажи домашних животных. Согласно этике Сингера заточение животных в клетках в качестве питомцев аморально.

Этическая система, разработанная Джереми Бентамом в конце XVIII века, делает упор на последствиях поступков (а не на моральности человека, эти поступки совершающего). Эту систему можно просто выразить в следующем виде: «моральными поступками являются такие поступки, в результате которых полученное удовольствие перевешивает полученные страдания». Каждый человек, на которого как-либо влияет поступок, равен любому другому человеку. Бентам выражал эту мысль следующим образом: «Каждый должен считаться за одного, никто не должен считаться более чем за одного». Изданная в 1975 году книга Сингера «освобождение животных» также рассматривает этот вопрос, но при этом она принимает во внимание страдания не-людей. Сингер задается вопросом, какой вес имеют страдания животных в этой этической системе?

Боль — механистический сигнал нашего тела о наличии некоего повреждения. но боль — это еще и один из элементов восприятия, схожий с тем, который позволяет нам видеть изображение или слышать какой-либо звук. Следовательно, несмотря на то что боль конкретного человека может быть оценена только им самим, боль все равно остается болью, вне зависимости от того, кто ее испытывает — собака, лягушка или человек. При этом Сингер отмечает, что мы, конечно, не можем сравнить чувства лягушки с чувствами человека, испытывающего боль, но, несмотря на это, его основной тезис заключается в том, что действия, совершенные без учета боли, причиненной животным, аморальны. Это вызывает вопросы касательно моральности употребления мяса, ведь это требует убийства большого количества животных для удовлетворения потребностей каждого человека. однако надо отметить, что Сингер считает абсолютно моральными медицинские эксперименты, причиняющие страдания нескольким животным и позволяющие об-

легчить страдания огромному количеству людей.

Ментализ Фодора — язык без слов, состоящий лишь из идей, расставленных в правильном порядке.

Фодор считал ментализ не просто проформой, позволяющей нам учить наш родной язык, — тот, который мы используем, издавая звуки. он полагал, что ментализ — язык, на котором мы думаем в течение всей нашей

жизни. Вы, возможно, возразите: «но я думаю на русском!» (или на другом языке). Фодор отвечал на это, что мысль на ментализе предшествовала этой мысли и была переведена мозгом на ваш родной язык в процессе ее формулирования. Этот процесс существует даже у младенцев, говорил он, до того, как они узнают свой родной язык. Что, по мнению Фодора, объясняет нашу способность учиться вербализовать наши идеи, несмотря на то, что, как говорил за пару лет до этого Куайн, слова сами по себе изначально бессмысленны.

«Слова» на ментализе следуют тем же правилам, что и обычные слова. однако они не слышимы и не представляемы так, как мы слышим и понимаем обычные слова. Вместо этого элементарные понятия выстраиваются в логическом порядке, чтобы оформить мысль. например, идея «у меня голова кружится» требует три составных части: голову, идею о том, что что-то является моим (а не чьим-то еще), и представление о вращении. Когда эти части ментализа соединяются между собой, мы получаем нужную нам идею. Фодор часто говорил о мозговой активности людей как о чемто использующем вычислительную мысль, сродни тому, как работала «думающая машина» Тьюринга. В каком-то смысле ментализ похож на компьютерный код машины, которая получает ввод данных и делает необходимые вычисления, пока не выдаст ответ — в нашем случае, осознанную мысль. Все это может произойти очень быстро, но у процесса есть свой четкий порядок. Последние новости нейронауки подстегнули интерес к этой идее: в 2008 году было обнаружено, что осознанные мысли у нас появляются примерно на полсекунды позже появления ассоциированной с ними ментальной активности. Возможно, это то самое время, в течение которого мы говорим с собой на ментализе?

культура — не уникальная для людей черта. Эти снежные обезьяны зимой греются, купаясь в теплых вулканических родниках. Это поведение не является общим для всех обезьян, это культурная черта конкретной группы, живущей в природном парке в японии.

Центральной идеей в работе миджли была мысль о том, что люди как-то отделены от природы. Эта идея, за многие годы рассмотренная в различных философских трудах, делает акцент на наличии у людей уникального сознания, уникальной точки зрения на реальность, которая недоступна для других животных. Кроме того, многие философы считают, что человеческая природа — сложный продукт результата смешивания многих культурных влияний, чье строение варьируется во времени и чье действие исправляет наши природные сущности.

естественная культура

миджли отвергла идею о том, что культура создается искусственно и что выявление правды о человечестве означало его разложение на простейшие части — анатомию и генетику. она считала, что это был лишь один из способов описания нас самих и что существует «множество окон», сквозь которые мы можем на себя посмотреть. В противовес учениям более ранних философов она считает, что культуры не уникальны для людских обществ — в наши дни стало известно, что приматы, дельфины и даже вороны передают новым поколениям сформированное ими поведение. Сама по себе культура должна рассматриваться настолько же естественной частью нашей натуры, как наши гены или биохимия.

94

В современном мире мы полагаемся на компьютеры, и теперь они все вспоминают для нас.