Средние века. Выпуск 75 (3-4)

«Всемирной истории» также отсутствует обобщающая глава по европейским странам в XVI в., единственное исключение касается международных отношений. Третий том имеет своего рода рамочное обрамление: в начале дается характеристика эпохи, потом следует история отдельных стран, и в конце подводятся итоги исторического развития в целом. Но в начале характеризуется предыстория – XV в., а в заключении – то, к чему пришел мир к концу XVII в. Не выпадает ли в смысле обобщения сам период?

Помимо хронологии, хочется отметить отсутствие в третьем томе внимания к гендерному аспекту, который стал уже привычным в современных зарубежных изданиях; на мой взгляд, ему нужна «прививка» гендерной истории. И, наконец, относительно жанра обсуждаемого коллективного исследования: представляется, что его можно обозначить как эпопею – обширное, чрезвычайно сложное и богатое в содержательном плане сочинение, начав которое, трудно поставить точку, окончательно завершить...

А.И. Липкин (РГГУ): Я специалист по философии науки и отчасти истории философии, и с этой точки зрения буду говорить о границе эпох. Если смотреть с этой позиции, то Фр. Бэкон – промежуточная фигура. Новая философия начинается с Р. Декарта – четко видна граница. Дальше идет непрерывный период до Гегеля, затем после революций 1848 г. начинается новейшее время. Можно выделить «постновейшее» время с конца ХХ в. С другой стороны, этот период совпадает со становлением абсолютизма. В периодизации истории науки тоже много корреляций с историей философии. Рационализм выступает как доминанта, и существенно, что это происходит уже после Религиозных войн. Для меня границы периодов были совершенно однозначными, и то, что для историков все не так просто, меня удивило.

С.В. Кондратьев (Тюменский государственный университет): Тот, кто хочет найти в этом томе все, всего не найдет. То, что удалось прочитать, представляется интересным. Важно, что без социологии не обойдешься, но сложные вещи изложены довольно простым доступным языком.

А.В. Афонюшкина (Воронежский государственный университет): Перед тем, как начать знакомиться с содержанием третьего тома «Всемирной истории», я открыла оглавление. Было опасение, не получилось ли, как в басне С.В. Михалкова «Слонживописец», когда каждый требовал от пейзажа чего-то своего. К счастью, этого не произошло: в томе в форме очерков представ-

лена синхронная подача исторического материала, позволяющая рассмотреть разные цивилизации.

Явыступаю здесь как представитель кафедры истории Средних веков, поэтому все сказанное будет относиться к разделам

иотдельным очеркам, посвященным истории Западной Европы. Первое, что хотелось бы отметить, – отказ авторского коллектива от классово-ориентированного и тенденциозно-структу- рированного подхода к прошлому. Что касается периодизации раннего Нового времени, то предложенное авторами разделение материала по столетиям не вызывает возражений. Это еще дореволюционная периодизация западноевропейской истории, на ее основе строился учебник А.С. Трачевского во второй половине XIX в. Аналогичную периодизацию – по столетиям – предлагал использовать и М.А. Барг в 1985 г. В этом есть внутренняя логика, поскольку в советской историографии XVII веку. «не повезло», его разорвали на два периода, из-за чего невозможно было создать целостное представление о процессах, происходивших в этом столетии.

Несколько слов хотелось бы сказать о терминологии, использованной авторами. Отказ от марксизма породил новые варианты терминологии – социологическую, культурологическую, и они применяются достаточно широко. Порадовало возвращение термина «революция» по отношению к Нидерландам (в учебных пособиях – одна «освободительная борьба») и точное определение революций, когда в результате социальных конфликтов меняются не только группы людей, стоящие у власти, но весь строй общества, начиная от экономических структур и заканчивая господствующими идеями. Относительно термина «Старый порядок» замечу, что он имеет право на существование как частноисторический (вспомним, у С.Д. Сказкина была подборка документов «Старый порядок во Франции», изданная в 1925 г.). То же самое хотелось бы сказать о первой Английской революции XVII в. Англичане имеют право называть события своей истории «великим мятежом», но у представителей российской науки революционный характер преобразований середины XVII в. в Англии сомнений не вызывал.

Ятакже благодарна авторам за то, что не убрали из списка литературы имена А.Д. Люблинской, М.М. Смирина, В.И. Рутенбурга и других историков, сумевших обойти в научном творчестве штампы догматизированного марксизма, что делает их труды востребованными и в XXI в.

Концептуальная неоднородность очерков, составляющих содержание тома, – на мой взгляд, скорее достоинство, чем недостаток. Разные подходы и несовпадающие взгляды подаются очень взвешенно, что дает пищу для размышлений и повод для обсуждения.

Д.Ю. Бовыкин (МГУ им. М.В. Ломоносова): Я не рискну здесь вновь начинать спор о том, где заканчиваются Средние века и начинается Новое время: том подготовлен медиевистами и, очевидно, они видят этот процесс и его хронологию иначе, нежели я.

Главный вопрос для меня: кто читатель этого тома? Если, как здесь говорили, не учитель и не специалист, то кто? Том не событийный, концептуальный, но возьмем, к примеру, концепцию «революций». Вопросы поставлены, однако ответов я не увидел. Называть ли, к примеру, революцией то, что происходило в Нидерландах? В историографии вопрос более чем дискуссионный, в томе он подается как решенный. И, напротив, если, прочитав Введение, можно предположить, что идея существования «буржуазных» или «раннебуржуазных» революций очень спорна и уж всяко условна, то далее эти термины употребляются без всяких оговорок.

Я полностью принимаю критику в свой адрес о том, что повседневная жизнь – это жизнь очень разных сословий. Но необходимость по максимуму ужать текст заставила отказаться от многих подробностей. Фактически, обсуждение показывает, как должен выглядеть идеальный том по XVII веку. Но, прежде всего, это должен быть том принципиально другого объема. Я писал европейскую повседневность, другие авторы могли бы написать российскую, азиатскую, африканскую. Понятно, какие концепции стоило бы обсудить, какие разделы добавить. И переиздания вроде бы дают такую теоретическую возможность. Но также понятно, какой объем работы (прежде всего редколлегии) для этого потребуется, какое дополнительное финансирование. И все это придает нашей дискуссии изрядно абстрактный характер.

Со своей стороны, я искал во введении и в заключении материал по революциям – многие концепции здесь не разобраны, и наоборот, разобраны те, которыми не занимались раньше. И потом, что могут медиевисты знать про революции, на самом деле? (смех).

М.С. Мейер (МГУ, ИСАА): Я выступал в качестве официального оппонента, поэтому позиция у меня положительная, хотя и есть свои возражения. Я хотел бы говорить о том, что меня инте-

ресует как преподавателя. Я хотел бы выступить в пользу мировой модели «Мир-системы». В своем роде эта модель не является изобретением Валлерстайна. Она существовала гораздо раньше, еще в эпоху Средневековья, прежде всего потому что люди того времени не придерживались того четкого разделения Старого света на Азию, Европу и Ливию, что предлагали античные географы. Видимо, для них было характерно представление о некоем общем пространстве мира. Если взять завоевания арабов, то их замысел состоял в завоевании мира, чтобы он был мусульманским; о том же самом думали носители идеи христианства или буддизма. Мир им виделся в некоем понятии «афроевразийского» пространства – без Америки, Австралии и большей части Африки; он был единый и таковым воспринимался не только торговцами, путешественниками и завоевателями, но и прочими жителями Старого Света. Все завоевания кочевников никогда не останавливались на границах Волги или Урала, они шли с востока на запад этого мира. Четыре предпринятые ими попытки были довольно успешны, лишь однажды, в эпоху Крестовых походов, христианский мир попытался вернуть свои позиции. При этом крестоносцы не обращали внимания на то, что они заходят на территорию Азии; им было присуще то же ощущение единого пространства, которое, они, конечно, понимали по-своему. После эпохи географических открытий XV–XVII вв. сложившееся представление о мире начало меняться, его границы значительно раздвинулись, и сам он выглядел совсем иначе, чем раньше. В целом в данном томе все это наглядно показано.

Я не согласен с теми, кто настаивает, чтобы все было доведено до окончательных формулировок – мысль исследователя на этом бы остановилась. Книга рассчитана не только на специалистов, но и на молодой научный мир, им хотелось бы сказать нечто новое. Надо оставить им возможность выявления разных вариантов исторического развития мира и его отдельных частей. Не случайно книга кончается главой, которая ставит вопрос: кончилось ли Средневековье? Больше всего мне понравился этот вопрос, он подталкивает к размышлениям. Здесь есть и подсказка: к концу XVII в. уходит эпоха кочевников, а ведь все Средневековье – это еще и противоборство кочевой периферии, кочевой цивилизации с земледельческой. В этом столкновении Восток, в силу своих территориальных и демографических показателей, гораздо дольше, чем Запад, сохраняет элементы Средневековья. Отмеченное обстоятельство – еще один импульс для размышлений.

С.А. Прокопенко (Институт истории и культуры Ульяновской области): Позвольте поздравить участников проекта с несомненным успехом. На мой взгляд, в томе соблюден баланс между новаторством и традицией, между академическими стандартами и популяризацией. Отмечу удачную компоновку материала и в какой-то мере удачное сокрытие лакун. Это событие для Института и в целом для нашего сообщества. Хотелось бы обратить внимание на полезность сочетания подготовки всемирных и национальных историй: достоинства главы «Испания» во многом связаны с недавним появлением первого тома «Истории Испании»5.

Было бы глупо говорить о том, чего нет в этом томе, поэтому сосредоточусь на сделанном. Несколько слов об адресате этой работы. Институт должен одновременно решать задачи поддержки академических стандартов и популяризировать исторические знания. Вопреки мнению ряда коллег, я считаю, что нужна бóльшая академизация издания. Работа такого рода должна быть выполнена именно на академической базе с тем, чтобы противостоять захлестнувшему нас валу графомании. Но закономерен вопрос: какие формальные и какие содержательные признаки академизма? Ясно, что должны присутствовать хронологическая таблица, элементы историографии, указатели, библиография. Но что касается второй стороны дела, здесь, думаю, нужны уточнения.

Я выступаю здесь как преподаватель и как директор новосозданного Института истории и культуры Ульяновской области. Отмечу, что в ряде субъектов федерации идет создание научноисследовательских институтов или развитие уже существующей системы. Пример тому Казань, где организуется очень интересный институт археологии (совместно с этнологами, антропологами, геологами, естественниками), чтобы перейти к реконструкции полновесной истории дописьменного периода. В этой связи встает задача выбора определенных ориентиров для тех, кто работает в регионах. Поэтому я прежде всего хочу затронуть тему теории и методологии. С этой точки зрения, первый том интересен попыткой синхронизации трех периодизаций: археологической, этнологической и антропологической (хотя это направление не совсем было развито.) Во втором томе заявлено о соединении истории локальных цивилизаций с Мир-системным подходом. Последний подход в определенной мере реализуется через кон-

5История Испании. М.: Индрик, 2012. Т. 1. С древнейших времен до конца XVII века / Отв. ред. В.А. Ведюшкин, Г.А. Попова (примеч. ред.)

цепцию взаимодействия степи и оседлых народов. Думаю, что XVIII, XIX, XX вв. будут раскрыты через теорию модернизации6. На этом перечень теорий среднего уровня исчерпывается. Иными словами, ощущается дефицит теоретико-методологический и концептуальный.

Возникает и ряд частных вопросов: как соблюдать меру между глобальным, страноведческим, региональным, локальным? Локальная история должна подкреплять глобальные выводы или противоречить им? Стоит ли нам идти по пути разделения «локальной истории» и «микроистории» по примеру Дж. Леви? Еще одна проблема связана с соотношением традиций и инноваций. У меня, в частности, при чтении тома удивление вызвало то, как много завоеваний историографии XIX в. еще сохранилось в современной науке: основной таксологической единицей по-преж- нему остается государство, периодизация, рубрикация и т.д. За последние десятилетия мы кое-что взяли у наших западных коллег, но, полагаю, мы отказались в силу известных причин от того, что было нашим достоинством в советский период, – от экономики. Так, в Хронологической таблице присутствует только политическая история. Я внимательно просмотрел главы по истории России XVII в. Туда попали достаточно рядовые политические события, но отсутствует такое эпохальное явление как создание симбирско-белгородской засечной черты, чему посвящены две строки. А ведь это громадное инженерное сооружение протяженностью 2,5 тыс. км. Это, в определенной мере, наш аналог Великой Китайской стены. Это строительство ознаменовало переход от эфемерного присутствия Московии к колонизации громадной территории, появлению нескольких десятков городов, до сих пор определяющих урбанистическую сетку территории, к изменению геополитической ситуации на юге и на юго-востоке, подготовив, в частности, экспансию на Кавказ. Тем не менее, мы по инерции продолжаем сосредоточивать усилия на изучении освоения Сибири. Но даже в разработке этой традиционной темы мы злоупотребляем нарративом. А хотелось бы, например, поставить вопрос: почему именно в этот период идет такая экспансия? В какой мере сравнение с Западной Европой проясняет соотношение общего и особого в нашей и европейской истории, проливает свет на тот же пресловутый «кризис XVII века»?

6К моменту публикации материалов обсуждения третьего тома «Всемирной истории» в свет вышел четвертый том: Всемирная история в шести томах / отв. ред. А.О. Чубарьян. М.: Наука, 2013. Т. 4 «Эпоха Просвещения» / Отв. ред. С.Я. Карп.

Как водится, хорошо выполненная работа подводит итоги и открывает новые горизонты. В этом смысле проект следует признать удачным.

Д.М. Бондаренко (Институт Африки РАН): Несколько слов относительно европоцентризма, а также методологического и методического значения обсуждаемого тома. На мой взгляд, концептуальное многообразие обсуждаемого труда – его не минус, а плюс. Там, где стремились к единообразию при большом количестве авторов, как в старой «Всемирной истории», это, как правило, приводило к догматизации подхода и схематизации, упрощению рассматриваемых явлений и событий. Также данный том, по моему мнению, – хороший пример сочетания академизма с популяризаторством: в нем удалось сочетать научность текстов с доступностью стиля. Следует отметить и достаточно грамотный подход к составлению приложений и таблиц. В качестве одного из авторов хочу еще раз поблагодарить редакторов за тщательность работы с текстами отдельных глав, бережное отношение к ним, что я воспринял как проявление уважения к соавторам с их стороны.

Как африканист хотел бы сказать, что место субсахарской («Черной») Африки в томе – одна глава в его конце – отражает не только скудость источниковой базы по доколониальной Африке по сравнению со странами Востока или Запада, но и исконные европоцентристские представления о периферийном месте Африки в мировой истории. Надо отдать должное составителям тома: им удалось соблюсти баланс между Европой и Азией, обычно нарушающийся в изданиях подобного рода в пользу Европы. По отношению же к Африке добиться этого не удалось: история Африки вновь предстала как нечто вторичное по отношению к истории Европы, а также Азии, как «приложение» к ним, хотя в обсуждаемом томе речь идет о периоде, когда Африка развивалась достаточно автономно, точнее, ее автономность только начинала нарушаться. Можно ставить вопрос более широко: о наличии или отсутствии центра мировой истории. Этот вопрос имеет глубокую традицию в историописании как на Востоке, так и на Западе, начиная с древности. В частности, в Европе это началось с деления народов в античности на «культурные» и «варварские», позднее – на приверженцев «истинной веры» (христиан) и всех остальных. В период секуляризации появляется представление о стадиях культурного и нравственного развития, на высшей из которых стоят европейцы. Для обозначения этой стадии шотландский философ эпохи Просвещения Адам Фергюсон и изобрел

слово «цивилизация». Примерно тогда же появляются и понятия «исторические» и «неисторические» народы. Гегель же поставил вопрос о перемещении центра истории с Востока на Запад. Очевидно, что европоцентристские концепции всемирной истории возобладали вследствие политического и экономического триумфа Европы в Новое время. И феномен современной науки (не только исторической – науки как таковой) – также порождение европейской культуры. Однако в историософии нашего времени – эпохи постколониализма и постмодерна – существуют и подходы, открыто позиционирующие себя как противоположные европоцентристским: ориентализм, афроцентризм. Несмотря на наличие в них явных тенденций к мифологизации и идеализации прошлого неевропейских народов, политическую ангажированность и радикализм, связанный с желанием обязательно опровергнуть все то, что писали европоцентристы, подобные теории важны тем, что заставляют признать возможность взгляда на всемирную историю и ее отдельные периоды и события с принципиально разных точек зрения, осознать, что взгляд сквозь призму европейского опыта не является единственно возможным. И тогда встает вопрос о том, есть ли вообще у истории «центр» и был ли он у нее хоть когда-либо. И вообще – есть ли «всемирная история» как нечто целостное, проникнутое единым началом, имеющее свои универсальные законы и закономерности, а не как лишь совокупность историй отдельных стран или тойнбианских «цивилизаций». Можно посмотреть на это с позиций Вико (целостность истории), а можно с позиций Шпенглера или Тойнби, для которых не существовало единой истории.

Мне кажется, что обсуждаемый труд побуждает к размышлениям над этими существенными вопросами, и в этом также заключается его важность.

А.И. Липкин: Если смотреть на развитие науки, то она является продуктом Западной Европы, а затем глобализируется. Есть антиевропейская социология, но она является чистой идеологией, поскольку за ней ничего не стоит. Гипер-антиевропоцентризм – это декларация и политическая позиция.

Возьмем пример музыковедения – это европейский продукт (рефлексия о явлении собственной культуры). Антиевропоцентричные утверждения бывают чисто идеологическими, связанными с формированием наций, но важно учитывать и то, что многое из того, что считается не-Европой, родилось в Европе и отсюда шло.

С.Ф. Орешкова: Европоцентризм для изучаемого нами периода оправдан, поскольку тогда не Азия шла в Европу, а наоборот. Но хорошо, что достаточно уделено место и странам Востока. К сожалению, нет обобщений по Востоку. По Европе есть разделы о Международных отношениях, по Востоку таких разделов нет, и особенно страдает показ отношений востока и запада, отсюда возникают всевозможные проблемы, связанные с ментальностью прежде всего. Есть, например, утверждение, что общество османов приспособлено к экспансии (я бы сказала лучше – настроено на…) – но ведь надо не забывать и того, что турки своей экспансией добывали для себя новую родину, будучи изгнанными со старых мест обитания монгольским нашествием, и их ментальность включала в себя понятие справедливости их завоевания. Так складывался иной взгляд на мир. Подобные вещи следовало бы учитывать. Иначе по отношению к ним возникает лишь непонимание и осуждение. Во многих главах говорится о поражениях турок (о Лепанто, Мальте и т.п.), но в заключении делается вывод: приоритету Европы и даже ее выживанию угрожала опасность с Востока в лице Османской империи. Этот вывод учитывает средневековый страх перед Османской империей, но игнорирует те сведения об османах и их возможностях, которые содержатся в соответствующей главе. Складывается впечатление, что историю восточных стран мы знаем, но еще не привыкли включать восточные материалы в общемировой контекст. Отсюда недооценка многих достижений Востока и порой излишне проевропейское истолкование происходивших на Востоке событий.

В.А. Ведюшкин (ИВИ РАН): Отвечая на замечания о периодизации, скажу, что, возможно, мы недостаточно обосновали в томе деление на два раздела, соответствующие двум векам. Надо было бы упомянуть, что это продолжение традиции второго тома, где тоже были свои хронологические срезы; мы это подразумевали, но впрямую не сказали, а зря.

Другое дело – сомнения в том, что название нашего тома – «Мир в раннее Новое время» – соответствует его хронологическому охвату, т.е. периоду с конца XV по конец XVII в. Ведь часто говорят, что раннее Новое время – это XVI–XVIII вв., в

то время как собственно Новое время, не раннее – это XIX век (может быть, включая и начало XX в.). Тогда получается, что мы называем ранним Новым временем то, что соответствует La Еdad Moderna в Испании, Modern History в Англии и так далее (с тем, что Modern History в общих чертах совпадает с периодом XVI–

XVIII вв., кажется, никто не спорит). Но на Западе, где как раз и возникло понятие раннего Нового времени, его понимают иначе, включая в него не весь период XVI–XVIII вв., а его часть, хотя бы и бóльшую. В противном случае пришлось бы признать, что,

кпримеру, для английской историографии Early Modern History – это то же самое, что Modern History, т.е. что они называют двумя разными терминами, более узким и более широким, один и тот же промежуток времени. По моим наблюдениям, это не так, и когда,

кпримеру, англоязычный автор включает в название своей книги или статьи слова «early Modern», то он, как правило, не имеет в виду XVIII в.

Сдругой стороны, «у них» для XIX в. используется термин Contemporary History, в русском же языке отдельного термина нет. Достаточное ли это основание, чтобы усугублять терминологические расхождения между российской и западной историографией? На мой взгляд – нет. Термин «раннее Новое время» возник ведь как раз для того, чтобы подчеркнуть огромные различия между XVI–XVII вв., с одной стороны, и XVIII в., и если мы в России будем называть ранним Новым временем XVI–XVIII вв., тогда как же нам назвать XVI–XVII вв., столь отличные от Века Просвещения? Самым ранним (или еще более ранним) Новым временем? Мне кажется, ответ на этот вопрос очевиден, и важность рубежа XVII и XVIII вв. прекрасно обоснована в заключительной части нашего тома, что, впрочем, нисколько не умаляет огромного значения грани XVIII–XIX вв. Хотя, конечно, дежурные слова об условности и спорности всякой периодизации здесь как никогда уместны.

Секция 3

НАЦИОНАЛЬНЫЕ И РЕГИОНАЛЬНЫЕ ИСТОРИИ И ИСТОРИЯ ВСЕМИРНАЯ

Предлагаемые для обсуждения вопросы: Анализ и синтез. Фактография и описание событий. Понимание отдельных обществ. Материальные и количественные аспекты. «Ментальность». Восток и Запад.

М.П. Беляев (Российский университет кооперации, Мытищи): Авторы тома отошли от «мифа 1648 г.» как даты рождения современной («вестфальской») системы международных отношений, связанной с участием в ней суверенных государств