История международных отношений 1918-1999 гг. - Ди Нольфо, Эннио

протяженной, самой населенной, самой производительной и с а- мой динамичной страной на континенте, охваченной сильней - шим чувством националистического реванша. Иными словами , в 1939 г. Германия была единственной эффективной европейской державой, еще не исчерпавшей свою роль гегемониста на кон тиненте. Война предоставила возможность для испытания тако го импульса. Вплоть до 1941 г. можно было оценивать глубину этой ее роли и силу этого импульса.

Ко всему сказанному добавлялись политические установки и идеологический фанатизм Гитлера. Невозможно обойтись бе з размышлений о роли, которую сыграла личность фюрера в дов е- дении кризиса до экстремальных проявлений. В условиях раз ложения находившегося, по его мнению, под властью еврейских финансов капитализма и извращений, присущих насильствен ному коллективизму большевистского толка, Гитлер считал се бя главным носителем исторической миссии по спасению чисто ты европейской традиции, символизировавшейся арийской рас ой. Гитлера вполне устраивал и этатизм, и авторитаризм и не ус траивал эгалитаризм, лежавший в его основе (который сопутство вал существованию олигархической власти), индифферентность к иерархии во внутреннем и международном плане и установка на насильственное уничтожение капиталистической системы. Хотя в теоретическом плане концепции Гитлера выходили за рамки политических форм капиталистической экономики, он не дошел до отрицания ее предпосылок; напротив, он стремился обрат ить их на пользу усилению государственной власти и диктаторс ких полномочий с тем, чтобы интересы развития системы крупной немецкой промышленной совпали с амбициями нацистского п о- литического империализма. Однако экономическая сторона в гитлеровской идеологии являлась лишь опорой, а не програм м- ной предпосылкой. Господствующая концепция (к которой ге р- манская экономическая система была, впрочем, хорошо присп о- соблена) базировалась на необходимости мыслить категори ями больших пространств и громадных ресурсов в качестве усло вия для утверждения своей расы в иерархии мировых держав. Поэ тому гитлеровский гегемонизм можно рассматривать как экстре мальное усилие, предпринятое европейским государством для утвер ждения своей монопольной власти на континенте, как адекватную по пытку противостоять трансформации международных отношений.

Сумма этих элементов, присущих немецкой реальности и гитлеровской концепции, придавали конфликту глобальный хар актер войны, которую следует вести до последнего, любыми средст вами, с любыми противниками, не делая никаких гуманитарных уступок,

не останавливаясь перед употреблением любых, даже самых г нусных инструментов борьбы. Это объясняет тот кошмар, которо му положил начало Гитлер (повторяя, впрочем, то, что уже делал и другие, и собирались без особых колебаний делать и впредь ), осуществляя варварские бомбардировки гражданского населен ия, направленные на ослабление внутреннего фронта любого прот ивника, а также объясняет жестокость концентрационных лаге рей и массового уничтожения людей. Это также объясняет холокос т евреев, который Гитлер и его соратники развернули по мере то го, как война убеждала их в необходимости уничтожения еврейс кого народа (отказывая ему в самом праве на существование и на и дентичность), рассматриваемого гитлеровской идеологией как символ и основу ценностей, подлежащих искоренению.

Эти предпосылки, во время войны проявившиеся еще более остро, привели к тому, что конфликт, развязанный в сентябре 1939 г., стал самым кровавым из тех, что когда-либо знала история. Новая «европейская гражданская война», переросшая во Вторую мировую войну, оставила неизгладимый след в образе существования всего континента: материальная жизнь, идеи, к ультурные ценности, чувства, страхи — все было поставлено под сомнение. По окончании войны все должно было измениться. Но сможет ли на развалинах Европы, подвергшейся саморазруше - нию, возродиться гражданское общество? Уроки варварской ж естокости, преподанные Гитлером его врагам, в течение долго го времени оставались незаживающей раной для тех, кто сам пе режил эти события и слышал о них от их участников.

Переосмысливая опыт Второй мировой войны очень часто стремятся сконцентрировать внимание на том, каким образо м она закончилась, то есть на начале ядерной эры, обозначенн ой в августе 1945 г. бомбардировками Хиросимы и Нагасаки. Однако речь идет о преднамеренной фальсификации, пренебрегающе й всем тем, что произошло до этого, фактом ответственности, л е- жащей на тех, кто начал войну, кто помогал им это сделать, те х, кто не обозначил достаточно ясно границы своей терпимост и в отношении насильственных захватов и крайних проявлений политики силы. Двадцатилетие 1919–1939 гг. началось с надеждой на то, что благодаря Лиге Наций нормы международного прав а возобладают над ничем не ограниченным стремлением добит ься своих национальных целей. Никто не смог сделать эти принц ипы достаточно действенными, и их бесславный конец в результа те русско-финской зимней войны 1939–1940 гг. означал крах интернационалистских иллюзий.

В первые два года войны стал очевиден ее идеологический х а- рактер. После 1941 г. беспорядочный водоворот событий не сдел ал столкновение идей, превратившихся тем временем в пропага ндистские лозунги, менее острым. В самом деле, с сентября 1939 г. до июня 1941 г. идеологические различия проявились достаточно о т- четливо. Агрессорами были авторитарные и диктаторские ре жимы: Германия, союзница Советского Союза, затем Италия, союзни ца Германии. Жертвами нападения стали: Польша (в демократиче с- ком характере которой были основания сомневаться), Норве гия, Дания, Голландия, Бельгия, Франция, Великобритания, то есть северо-атлантические демократии. Война, следовательно, ст ала отражением конфликта между демократиями и наци-фашизмом , выступавшим в союзе с большевизмом. Отличительные призна ки авторитаризма, а также плюрализма и демократии были очеви д- ны и формировали четкие воплощения, а сложившаяся ситуаци я не предполагала ни различий, ни политических оттенков.

Проблема намного осложнилась в 1941 г., после нападения Германии на Советский Союз и Японии на Соединенные Штаты. Глобализация конфликта смешала также карты идеологичес кого столкновения, способствовав, однако, возрождению размыто го понятия «антифашизм», уже испытанного во время гражданск ой войны в Испании и вновь введенного в употребление в данно й ситуации. Это возрождение сопровождалось не слишком боль - шой внутренней убежденностью, но при том — большим пропагандистским размахом, тем более необходимым, чем в больше й степени тяготы войны, ухудшавшие положение гражданского населения, вынуждали искать мобилизационные стимулы, котор ые становилось все труднее находить. В Италии они служили в к аче- стве скрепляющего страну средства, не слишком внушающего доверие, лишь в течение короткого времени. В Германии больша я способность гитлеровского режима к осуществлению контр оля и, вероятно, более глубокая склонность к гегемонии на контин енте, сделали эту связующую силу более прочной. В противоположн ом лагере военные неудачи заставили на некоторое время забы ть о стратегических и идеологических противоречиях, сомнени ях и подозрениях.

Державная политика и идеологическая война являлись, таки м образом, реальными силами и проявлениями коллективной пс и- хологии, высвобожденными гитлеровской активностью. Если бы Германия победила, то в Европе доминировали бы марионеточ ные режимы в составе нацистской имперской системы. Советский Союз вынужден был бы, раньше или позже, посчитаться с гитле ров-

ским гегемонизмом, который включил бы Украину, Белоруссию

èПрибалтийские государства. Великобритании пришлось бы столкнуться с тем, чему она, начиная с XVI века, пыталась воспрепятствовать, то есть с появлением в Европе главенствую щей силы, исключающей всякие другие влияния, силы, способной также устремляться вовне и оспаривать превосходство у вл астителей самой крупной в то время колониальной державы, в том чи с- ле и с целью заменить их в осуществлении глобального конт роля. Этот контроль, в совокупности с тем, что выстраивали японц ы в Тихоокеанском регионе, должен был охватить Соединенные Ш таты с разных сторон, бросив вызов их изоляционизму и их превосходству в Западном полушарии. Сегодня можно только предпо лагать, как бы все это было в действительности, учитывая реал ьные структурные условия международной системы. Но если бы в 1939 г. Германия выиграла войну, то последствия этого были бы чуд о- вищными. Гитлер умел бороться со временем, и это объясняет стремительность его действий, быстроту принятия решений и чувство неотложности совершаемого, которое в нем преобла дало. Он понимал, что если Германии не удастся победить за два–т ри года, то судьба войны станет гораздо более непредсказуемо й.

Вышеизложенная аргументация основывается, однако, на предпосылке, требующей пояснения. В современных войнах, н а- чиная с середины XIX века и вплоть до Первой мировой войны, становилось все более очевидным, что наряду с традиционны ми элементами, составлявшими военную мощь и определявшими в прошлом судьбу военных столкновений (вооружениями, людьм и

èстратегическим руководством), прочное место заняли дру гие элементы, полностью изменившие значение войны. Отныне не имело смысла полагать, что война — это еще и иной способ осу - ществления внешней политики, т.е. средство для принуждени я строптивого соперника к выполнению воли его антагониста с целью избежать рисков дорогостоящего, но ограниченного по свои м масштабам столкновения. Технологические изменения, происшедшие в системе индустриального производства во второй половине XIX века и ускорявшиеся на протяжении всего XX века, несмотря на годы «великой депрессии», повлияли, в том числ е, и на сам концепт войны. Она больше уже не могла трактоваться как ограниченное по своим масштабам событие, направленно е на достижение определенной цели. Когда конфликт развязывал а ка- кая-либо великая держава, он неизбежно вовлекал в столкно вение всех (как это уже показал опыт событий 1914–1918 гг.).

Война, следовательно, требовала наличия мощного промышленного потенциала и, в особенности, тяжелой промышленнос ти; способности быстро использовать имевшиеся в распоряжен ии страны сырье, технологические и энергетические ресурсы; н али- чия возможности получать запасные части для военной техн ики и осуществлять необходимые поставки для военных орудий; н али- чия громадного торгового и военного флота, невиданного ра нее; авиации, решающую роль которой только что продемонстриро вали война в Эфиопии и гражданская война в Испании. Необходи - мо было представлять, что столкновения будут происходить на огромном пространстве, поэтому следовало обеспечить эфф ективную и надежную доставку людей и техники. К тому же тепер ь речь шла уже не просто о линиях траншей, пусть даже и столь протяженных, как траншеи Марны и Пьяве, а о таких беспредельных границах, как граница всего Советского Союза или всех морских просторов. Необходимо было также представлять, чт о в военные операции будет вовлечено и гражданское населени е, которое должно обеспечиваться ресурсами для повседневной жизни, конечно, ограниченными потребностями армий и военными ра з- рушениями, однако достаточными для поддержания не слишко м низкого уровня жизни (чтобы он не смог спровоцировать нес огласие с жертвами, связанными с военными действиями). В противном случае единственной альтернативой было бы навязы вание таких жертв силой и выполнение частью армии не военных за - дач, а связанных с поддержанием общественного порядка. На конец, необходимо было также быстро построить в наиболее по дходящих местах надежные убежища от устрашающих воздушных нападений, предназначенных для того, чтобы посеять панику среди гражданского населения и сломить способность тыла к со противлению. В 1939 г. все это было еще недостаточно ясно, однако уже осознано теми, кто развязывал или вел войну.

Помимо способности быстро ввести в бой готовые к сражению вооруженные подразделения (в этой области немцы, гото - вившиеся первыми и наиболее интенсивно, обладали несомне н- ным преимуществом при условии, однако, что война осталась бы ограниченной), большое значение имел, следовательно, теор ети- ческий потенциал мобилизации национальных ресурсов, которым располагала каждая страна. Этот аспект предварительн ых условий, требуемых войной, изучался различными авторами с н е всегда одинаковыми результатами. Однако анализ некоторы х факторов создает ощущение огромных масштабов, не оставля ю- щих сомнения относительно задействованных сил.

В данном случае достаточно сравнить три параметра: промышленный потенциал каждой из великих держав накануне во й- ны, выраженный в сравнимых единицах измерения; долю объем а национального промышленного производства каждой из дер жав по отношению к мировому производству на один и тот же момент; соотношение между национальным доходом и расходами на оборону с тем, чтобы оценить размер ресурсов, не предназ на- ченных для военных целей, и возможность роста этого секто ра для каждой страны. Эта возможность роста подтверждается т акже данными, относящимися к авиастроению, ставшему решающим стратегическим элементом войны, прежде всего в момент, ко гда она превратилась из европейской войны в мировую.

Необходимо, таким образом, рассмотреть следующие таблицы .

Сравнительный промышленный потенциал (в качестве базового индекса выступает британский потенц иал 1900 г).

Источник: Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. P. 201.

Доля промышленного производства по отношению к общему об ъему производства в некоторых странах

Источник: Toynbee A. World in March 1939. P. 439.

Источник: Wright Q. A Study of War. Chicago, 1942.

В книге Тойнби, посвященной ситуации в мире накaнуне конфликта (изданной в серии Surveys of International Affairs), Хиллман, основываясь на этой же самой совокупности данных , сформулировал понятие «сравнительного военного потенци ала» (выраженного в процентах по отношению к глобальному поте нциалу, принятому за 100%) — количества ресурсов, которые можно было мобилизовать. Речь идет о предварительных расчетах, позднее продолженных Полом Кеннеди в его работе «The Rise and Fall of the Great Powers», в которой содержатся наиболее репрезентативные статистические данные, предопределявшие исход конфл икта.

Этих данных достаточно для того, чтобы показать, что гитле - ровский военный потенциал был адекватен столкновению в р амках Европы, в отношении которого Советский Союз занимал б ы нейтральную позицию, но он никоим образом не мог соответствовать ситуации, подобной той, что возникла после 1941 г.

Если считать эти данные достоверными (хотя они и должны бы ли бы претерпеть частичные изменения на этапе германской вн ешнеполитической экспансии), антигерманская коалиция, даже

исключая Францию, располагала военным потенциалом в 65,9% глобального военного потенциала, а итало-германо-японска я — только 20,4%, то есть меньше, чем третью от первого. Не требуется придерживаться никакого строгого детерминизма, что бы понять, что такое соотношение предопределяло условия, в кот орых развивался глобальный конфликт.

Эти данные не имели бы значительной релевантности в слу- чае, если бы мы основывались на предположении, что две свер х- державы остались бы вне конфликта. Но если учитывать, что р е- альность была совсем иной, то они становятся красноречивы ми. Соединенные Штаты, производившие до войны около 3 тыс. самолетов в год, быстро увеличили их выпуск до более чем 96 тыс . самолетов в 1944 г. (из общего числа 275 тыс. самолетов, выпущенных за время конфликта, из которых 40 тыс. были поставлены союзникам). Производство танков в США, практически не существовавшее до начала войны, возросло с 14 тыс. единиц в 1941 г. до 21 тыс. в 1943–1944 гг. Немцы производили накануне войны около 8 тыс. самолетов в год; итальянцы — почти 2 тыс., а японцы — около 4,5 тыс. Немцам и японцам (в меньшей степени и за меньший срок — итальянцам) удалось увеличить темпы св оего производственного роста. Однако различия сравнительных потенциалов были столь масштабными, что говорили сами за себя.

5.2. Начало войны и ее последствия для всего мира

5.2.1. ПОСЛЕДСТВИЯ ВОЙНЫ ДЛЯ ЕВРОПЫ

Нападение немцев на Польшу формально вовлекло в войну Францию и Великобританию. 2 сентября Муссолини заявил, что Италия заняла позицию «неучастия в военных действиях» — х итроумный способ заявить о нейтралитете, не слишком скомпро метировав себя перед немецкими союзниками, с которыми Итали я вела острое соперничество в технической и политической с фере. В ответ на заявление Муссолини относительно итальянских намерений Гитлер потребовал от итальянцев перечислить те в иды сырья, которые необходимы им для подготовки к войне. В Риме , при содействии противников участия Италии в войне, был со - ставлен такой длинный список требований, что немцы не мог ли рассматривать его всерьез. Список получил название «моли бденового перечня», поскольку он содержал настолько большие тр ебования относительно этого вида сырья, что они превосходили его мировое производство и представлялись откровенно чрезмерными.

В тот момент реальные намерения Муссолини было трудно пре д- видеть. В первые месяцы войны он оказался одновременно ра стерянным и сильно разочарованным как в отношении немцев, та к

èв отношении никогда не исчезавшей у него надежды на то, чт о конфликт с Польшей будет действительно ограниченной по м асштабам войной, и что, следовательно, остаются возможности для возобновления мирных инициатив.

Âостальных странах Европы война вызвала большую тревогу по поводу ее вероятных последствий. Это касалось не столь ко Западной Европы (включая Испанию и Португалию), от которой военные действия были еще далеко, сколько Северной Европы и Балкан. Балтийские государства ощущали на себе катастроф ические последствия германско-советского соглашения. Еще в бо льшей степени такие последствия чувствовались в Финляндии, гос ударстве, на которое Советский Союз оказывал сильное дипломат и- ческое давление начиная с 1938 г. и которое советско-германск ий пакт поставил, по меньшей мере, в уязвимое положение.

Балканское равновесие было уже нарушено событиями 1938 г.

èмарта-апреля 1939 г. Война могла предвещать лишь новые не- счастья. С этой точки зрения итальянское «неучастие» гара нтировало, что хотя бы на тот момент Югославия могла не бояться угр оз. Однако на всем полуострове вновь распространилась атмос фера страха и неуверенности, постепенно охватывавшая все стра ны региона (за исключением Венгрии, проводившей политику эксп ансионизма). Идея укрепления существующих союзов и поиск но - вых, которые разрешили бы некоторые глубинные противореч ия

èобеспечили бы мир в регионе, жившем в постоянном состоян ии конфликта или войны, вынашивалась годами, однако не давал а никаких результатов.

Она вновь стала актуальной, в том числе и благодаря предпринятой Советами в мае 1939 г. инициативе по созданию общего антигерманского фронта Балканских государств и Турци и. Эта инициатива оказалась безрезультатной прежде всего пото му, что она стремилась изолировать Венгрию и содействовать сбли жению Болгарии со странами Малой Антанты, побуждая ее к отказу о т своих ревизионистских претензий в отношении почти всех с оседних государств. В итоге, заключение советско-германского пакта продемонстрировало поворот советской политики, после ко торого

СССР уже совершенно не был заинтересован в сохранении status quo на Балканах.

Учитывая это новое положение вещей, румыны и югославы попытались довести до конца проект укрепления Балканско й Антанты 1934 г. 19 сентября министры иностранных дел обеих стран

Гафенку и Цинцар-Маркович разработали план, предусматрив авший участие Болгарии в Антанте в обмен на обязательство д ругих сторон удовлетворить территориальные требования Софии в том случае, если политика умиротворения будет принята болгар ским правительством, представлявшим все политические силы ст раны. Шюкрю Сараджоглу, турецкий министр иностранных дел, который именно в те недели должен был определить международны е перспективы своей страны, отправляясь в Москву, получил з адание прощупать через Молотова позицию Советского Союза в о т- ношении румынско-югославского проекта (не следует забыва ть о том, что его шаг был легитимизирован участием Турции в Бал - канской Антанте). Полученный им прием не оставлял никаких сомнений. Советы больше не были заинтересованы в укреплен ии Антанты и участии в ней Болгарии. Что касается остального , то они начали поднимать вопрос о Бессарабии, который несколь ко позднее привел их к обострению конфликта с Румынией.

Эти новые события еще более четко показали, что страны Балканского региона уже не могли чувствовать себя защище нными вследствие германо-советского соперничества, а должны были, напротив, ощущать на себе угрозу от недавнего сговора. Их н а- дежды оставались связанными только с «неучастием» Итали и, поскольку бездействие Великобритании до сентября 1939 г. и оче - видные затруднения Франции в определении своих реальных внешнеполитических интересов не оставляли других альте рнатив. Это привело к мгновенному сближению с Италией даже тех стран, которые, как, например, Греция, и, в меньшей степени, Румыния, всегда несколько дистанцировались от нее. Кроме того, итальянская позиция нейтралитета в течение нескольких м есяцев развивалась таким образом, что делала правдоподобным соз дание блока нейтральных стран, ориентированного на итальянску ю внешнюю политику и подкрепленного британским морским присут - ствием в Восточном Средиземноморье.

С другой стороны, римское правительство также со все боль - шим опасением наблюдало результаты соглашения Молотов-Р иббентроп, которое могло открыть Советскому Союзу путь к Ба л- канскому полуострову, создав в этом регионе (вдобавок к уж е имевшемуся мощному германскому присутствию) еще одного с о- перника, способного угрожать интересам Италии и ограничи ть сферу ее влияния чуть ли ни одной Албанией. Проект создани я нейтрального блока не оценивался негативно даже немецко й стороной, поскольку считалось, что координирующая роль Итали и по отношению к нейтральным балканским государствам, в кон еч- ном счете, будет блокировать последствия экономической в оенной