"Мир" и "модель мира" в литературоведческих работах московской и тартуской школ

Развернутая характеристика семиотики, разрабатывавшейся Московской и Тартуской школами с начала 60-х годов, - задача не из легких. Это связано, с одной стороны, с тем, что опубликованные к настоящему времени этим кругом исследователей работы не только очень многочисленны, но и затрагивают как привычные культурные традиции Западной и Восточной Европы, так и культуры Африки, Индии, Китая, Японии, Сибири, а также раннего периода истории Северной и Южной Америки¹. И хотя за этим многообразием просматриваются определенные доминирующие тенденции интересов и общая исходная методологическая база, по крайней мере с начала 70-х годов отмечаются концептуальные изменения, не только приводящие к дифференциации значительного единства первоначальных опытов, но и даже к возможности возникновения, как в случае с Пятигорским, концепций противоположной направленности². В то время как в центре исследований Иванова и Топорова³ находятся специфические черты определенных знаковых связей (как систем), их возникновение, взаимовлияние и трансформация, Ревзин⁴ и Успенский⁵ интересуются преимущественно соотношением формальных признаков текста и их идеологического наполнения, обусловленного культурно-исторической ситуацией, например формальным выражением со-

283

стояний сознания или идеологических компонентов. Лотман⁶ наряду с семиотикой художественных текстов занимается семиотической интерпретацией культуры; Пятигорский же пытается выявить именно философскую связь между (возможно, существующими) онтологическими свойствами объектов действительности (как и ее самой) и психическими способностями индивидуума, образующего, воспринимающего, изменяющего, элиминирующего или отклоняющего знаки при рассмотрении этих объектов (семиозис) и формирующего таким образом свое сознание, подсознание или бессознательное, структурируя их, или как еще может быть названа эта операция.

Для Иванова и Топорова первоочередным является по возможности исчерпывающее (в том числе и историко-типологическое) выделение и реконструкция элементарных знаковых единиц, а также их изменяющихся комбинаций, они рассматривают знаки — подобно тому, как Лотман сознание, культуру, коммуникацию -только тогда, когда знаки оказываются опознаваемыми или фиксируемыми в определенных исторических системах в качестве "знаков", т. е. всегда исходят из "дискретных" знаков; Пятигорский идет, по сути, в обратном направлении: его непосредственно интересует естественная сложность, которой обладают знаки в силу их зависимости от отправителя и получателя, от ситуации, в которой они используются и с которой они соотносятся, а также какую роль наряду с "дискретными" знаками играют "недискрет-

284

ные знаки, скажем, знаки, не опознанные в качестве знаков" и "незнаковые элементы".

Даже если наряду с общей тенденцией развития советской семиотики могут быть выявлены побочные тенденции, вплоть до альтернативных концепций, и все прочие исследования могут быть причислены к одной из тенденций или охарактеризованы как сочетание этих тенденций, эта классификация все же может приниматься лишь с оговорками до того времени, когда совокупность соответствующих работ будет изучена в методологическом плане более основательно, чем это было сделано до сих пор, будет критически (но в то же время и конструктивно) оценена их теоретическая последовательность, а также практическая релевантность.

Если лишь поверхностно сравнивать развитие семиотики в России с ее развитием в западноевропейских странах, то на основании временного совпадения этого развития с ускорением процессов в современном языкознании и дискуссией о методологических проблемах науки можно было бы сделать вывод, что возрождение и активизация семиотики после Второй мировой войны и в России, и в Западной Европе связаны с одними и теми же причинами и целевыми установками и что связано это было в обоих случаях с обращением к одним и тем же исходным положениям де Соссюра и всех тех, кого принято считать основоположниками современной семиотики. По крайней мере на это указывают стремление к систематической формализации, внимание к эксплицитным описаниям и выводам в

285

различных областях гуманитарных наук, хотя при этом, в то же время, бросается в глаза, что в России отсутствует подход, направленный на возможно полное выявление методологических оснований научной деятельности, а проблемы методологии обсуждаются лишь с точки зрения "методичности исследовательской работы", и при этом, как правило - за исключением Ревзина⁷ и Пятигорского, - не с точки зрения их философских следствий. Если причины отсутствия философских позиций следует искать в ограничениях идеологического характера, то из внешнего сходства с процессами в Западной Европе не стоит делать слишком поспешные выводы. Пусть целевые установки были очень схожими, а именно - вести исследования в гуманитарных науках более систематично, таким образом, чтобы они были более верифицируемы и более четко направлялись соответствующей теорией, чем прежде, - однако идеи для этого, скажем, существенные моменты сформулированной Ивановым в 1962 (1965)⁸г. глобальной концепции новой семиотики, ведут свое начало главным образом из русской традиции, хотя они и дополнены идеями пионерских работ Кассирера, Боаса, Элиаде, Леви-Стросса и других. К русской традиции XIX - начала ХХ в. относятся работы Потебни, Бодуэна де Куртенэ, а также разрабатывавшего на русской почве идеи Гумбольдта Густава Шпета⁹ - эти исследователи развивали семиотические проблемы независимо от де Соссюра или параллельно с ним; в связи с этим необходимо помнить и о мощном влиянии, кото-

286

рое оказали на развитие русской семиотики начиная с 20-30-х годов такие теоретики, как Якобсон, Богатырев¹⁰, Бахтин¹¹ (Медведев¹², Волошинов¹³) и прежде всего Сергей Эйзенштейн¹⁴. Нужно, к тому же, учесть заново открытые семиологические идеи де Соссюра, а также (хотя, вероятно, фрагментарное) знакомство с литературоведческими и лингвистическими работами пражского структурализма и работами Якобсона 50-х годов, а также детальное знание древнеиндийской и античной философии языка. Становится ясно, что, например, Иванов не просто разработал программу, в центре которой находится лишь понятие знака, но и попытался учесть наряду с кибернетическими аспектами обмена информацией с помощью знаков также все аспекты возникновения знаков, знаковых систем, их взаимодействия и развития, а также вопросы структуры и функционирования человеческой коммуникации (в отличие от коммуникации у животных или машинной коммуникации) и человеческого сознания, вплоть до проблем возникновения и характерных черт культуры вообще. Вследствие такого глобального подхода он с неизбежностью и последовательно должен был потребовать и для последующих семиотических исследований перейти от определения изолированных знаков первичных моделирующих систем, классификации типов знаков и характеристики определенных простых знаковых систем к анализу семиотических структур текста, функционально ориентированных на переработку, передачу и порождение новой инфор-

287

мации или знаний в рамках социокультурных структур более высокого порядка.

Для концептуального проекта мне, кроме того, представляется существенным, что в центре внимания при этом находилась не столько выработка некоторой знаковой теории, сколько - такова была, в первую очередь, позиция Иванова -стремление сконцентрировать свои усилия на специфических и универсальных признаках и формах знаковости всех, причем со всей определенностью и без каких-либо ограничений, культурных объектов как аккумуляторов информации.

С учетом этого подхода оказывается понятным, что некоторые определенные семиотические традиции хотя и принимались во внимание, однако не становились предметом дальнейшего исследования или разработки в качестве отдельных областей изучения. Так, отсутствует специальная семиотика языка, зато есть учет семиотических аспектов при анализе определенных параметров языковых структур; отсутствует теоретическая семиотика, столь явно выраженная лингвистическая интерпретация традиционных областей гуманитарного знания, как во Франции, отсутствует и семиотически обоснованная эстетика, как у Мукаржовского, - не говоря уже об усилиях Пирса, Морриса или Бензе. Отсутствие философии семиотики, возможно, отчасти объясняется тем же; другая причина отсутствия широкой философской дискуссии об основах семиотики могла бы, однако, заключаться в том, что ответ на ряд философско-методологических

288

вопросов был уже предопределен выбором заданных понятий "знак", "план выражения" и "план содержания", а также формально структурирующих, в особенности заимствованных из лингвистики (хотя и используемых не только в ней), понятий, таких, как "типология", "иерархия", "диахрония", "синхрония", или понятий "модель", "модель мира" и многих других, таких, как "инвариант", "правило", "энтропия" и т. д.

Кроме того, обращает на себя внимание то обстоятельство, что исследователи, как правило, предпочитали любого рода теоретической и методологической строгости те виды анализа, которые представляли собой средний путь, т. е. вполне допускали определенную размытость и оставляли ученому свободное поле для научной интуиции и открытого поиска.

Выражением подобного среднего пути были:

1) не всегда строго унифицированная терминология (ср. в связи с этим, в частности, хотя бы взаимозаменяемое употребление таких понятий, как "значение" и "смысл", или лишь частично поддающиеся систематизации выражения "модель", "модель мира", см. далее);

2) тот факт, что многие исследования - по своей методике - состояли из не всегда ясно оформленного смешения описания с формулировкой далеко идущих гипотез;

3) при этом рассмотрение фундаментальных проблем теории коммуникации или философии культуры часто соединялось с ясной, хотя и не прямо выраженной критикой современной российской (а отчасти и западноевропейской) куль-

289

турной ситуации. Выражаясь иначе, речь явно не всегда шла только об анализе, проводимом с помощью во всех отношениях логически строго организованной терминологической системы аналитических категорий, направленной на четко очерченный предмет, как это возможно при изучении фонемного уровня языка, или определенных повествовательных структур так называемых простых форм или малых жанров, или же определенных элементов плана выражения; речь шла и о попытке анализа - пусть систематического лишь в отдельных своих областях, но все же поддающегося научному выражению -менее строго отображаемых идеологических аспектов "текстов" (в семиотическом смысле), впрочем, сочлененного также с не выраженной в явном виде в конечном счете оценочной идеологизацией самих результатов исследования.

Если попытаться ретроспективно оценить смешанный характер многих работ с точки зрения истории их развития и распределения, то можно сказать, что за программными заявлениями Иванова (1962)¹⁵ и Лотмана (1965)¹⁶ в 60-е годы последовал ряд терминологически строго ориентированных эмпирических исследований, которые примерно с начала 70-х сменили попытки некоторым образом вновь синтезировать полученные результаты.

Правда, этот шаг предполагал возникшее в течение 60-х убеждение, что переход от систематических, проводимых в различных условиях и на разнородном материале частных исследова-

290

ний (анализа) к широким обобщениям (синтезу) возможен только в том случае, если будут сознательно функционализированы и будут рассматриваться - при любой проблематике - в качестве необходимой предпосылки такого синтеза два принципиальных положения.

Первая предпосылка перехода от результатов, полученных в ходе систематических исследований, использующих опирающийся на строгую терминологию понятийный аппарат, к более свободной интерпретации с более широким полем приложения заключалась в том, что результаты анализа простых и по большей части легкообозримых структур (определенных деталей и других сегментов литературы) переносились в качестве исследовательских гипотез на новый материал, достаточно часто на иные средства коммуникации, такие, как кино, изобразительное искусство и др., и использовались для структурирования и интерпретации более сложных, менее легкообозримых и менее прозрачных феноменов (например, отношений между литературными произведениями, художественных течений, эпох, культур, сознания и т. д.). Достаточно существенно для характеристики многих из этих работ также и то, что этот принцип экстраполяции, сам по себе не новый и проверенный во многих областях науки, к тому же применялся более или менее систематично - а не просто от случая к случаю - в направлении от простого к сложному и от знакомого к незнакомому.

Вторая предпосылка объединения более высокой степени систематичности в аналитической

291

области с большей свободой в глобальной интерпретации исходила из того, что попытки широкого синтеза, например обобщение результатов детальных исследований в теориях, должны сопровождаться - чтобы оставаться практически применимыми - более общими, но тем самым и менее строго определенными понятиями: т. е. с самого начала допускались некоторые хотя и неприятные, но в определенных границах считающиеся "нормальными" терминологически и предметно неточные или редуцированные формулировки. В основе обеих предпосылок лежало положение, согласно которому структуры и свойства как на более "низких", легкообозримых уровнях, так и на более "высоких", более сложных (и потому менее прозрачных) уровнях сходны, и потому - по крайней мере в порядке гипотезы - их можно анализировать и интерпретировать аналогичными методами, хотя при этом и происходит определенная потеря точности.

Несмотря на то, что применительно к отдельному случаю не всегда оказывается возможным точное доказательство действительно оправданного сравнения результатов исследования так называемых низших уровней и гипотез о структуре и свойствах "высших" уровней, а также несмотря на неизбежно обусловленную высокой степенью понятийной абстракции нестрогость получаемых выводов и следующую из этого ограниченность их доказательности, этот метод оказывается одним из наиболее экономных методов, позволяющих анализировать ин-

292

вариантные, носящие характер закономерностей и универсальные черты, выделять элементарные единицы, образующие знаковые системы, и выявлять соотношение инвариантных и переменных моментов, конкретного и абстрактного, несистемного и системного, ожидаемого и случайного и т. д. на очень разном материале. Потому что если выйти за пределы простого определения знаков или образования классов знаков и перейти к анализу "текстов", которые по своей природе состоят не просто из одних только знаков и их элементарных комбинаций, но и содержат - благодаря своей структуре - присущие каждому из них коды, обеспечивающие более сложные значения или сообщения, то по крайней мере при нашем сегодняшнем уровне знаний более эффективных шагов в направлении синтеза знаний, кроме определенных видов аналогий, нам, похоже, не удастся предпринять.

Попытка соединения более и менее точных выводов на основе аналогических сопоставлений была предпринята, в частности, с помощью понятий "модель" и "модель мира"; поэтому они занимают ключевую позицию в русской семиотике.

Поэтому их следует по крайней мере кратко рассмотреть.

Поскольку в данный момент было бы преждевременным пытаться полностью систематизировать понятия "модель" и "модель мира" и дать их окончательное определение или описать анализ и интерпретации "моделей мира", проведенных в последнее время некоторыми исследовате-

293

лями, я ограничусь в данном случае лишь самой общей характеристикой понятий "модель" и "модель мира", их наиболее общих функций и взаимоотношений ¹⁷.

Понятия "модель" и "модель мира" были выдвинуты в качестве систематических понятий, хотя они недостаточно точно определены для всех целей и потому не могут быть строго логически формализованы и использоваться строго логическим образом. Существенным является прежде всего то, что "модель" и "модель мира" замещают целый ряд в понятийном отношении еще менее ясных обозначений-вариантов, таких, как "текст", "литературное произведение", "роман", "повествование", "мир представлений", "картина мира", "мир идей" и др., хотя это и может представляться чисто внешней заменой "старых" понятий "новыми". Тем не менее одной из важнейших предпосылок обеспечения систематической функции является тот факт, что эти различные понятийные варианты последовательно сводятся к некоему понятийному инварианту. К тому же для перевода понятий "модель" и "модель мира" в систематические понятия решающее значение имеет то, что они - при всех различиях - с типологической точки зрения обладают сходными признаками и функциями.

Если же исходить не только из очень общих понятий "модель" и "модель мира", а из предварительно специфицированных понятий "(литературоведческая) научная модель" и "художественная модель мира", и интерпретировать их таким образом, как если бы они занимали крайние

294

позиции на некоторой мысленной шкале, то легко можно показать, что возможность различных степеней приближения их к точным понятиям изменяется явно аналогично различным степеням точности аналитических описаний и ориентированных на синтез интерпретаций. Основания для проведения подобной параллели сходны и связаны со свойствами и степенью сложности предметов или предметных областей, к которым они имеют отношение, а также с тем, какие по преимуществу функции они выполняют - анализирующие или синтезирующие. Если в целом можно констатировать, что модели принципиально представляют собой средства аккумуляции, передачи и получения информации (знаний), то специфические понятия, такие, как "научная модель" или "художественная модель мира", рекомендуется различать в зависимости от их способности (например, в применении к информации) порождать либо блокировать появление избыточности или энтропии (собственно говоря, это значит: делать доступным читателю), используя определенные, в каждом случае иные, свойства знаков и степени их сочетания.

Далее можно утверждать - хотя это является всего лишь грубым обобщением - что "научные модели" представляют собой метаязыковые структуры для моделирования как формальных, так и семантико-идеологических элементов других моделей, и происходит это благодаря тому, что структура их плана выражения сама не образует вторичных денотатов и коннотаций; их план выражения может отражать лишь незначи-

295

тельный, не обращающий на себя внимания, в целом не требующий на себе фиксации план содержания. Преимущественная функция "научных моделей" заключается в систематическом анализе свойств других моделей.

"Художественные модели мира", которые по своей структуре считаются особо сложными, выражают, напротив, в первую очередь семантико-идеологические данности, представляют универсальные и индивидуальные структуры сознания (коллективного и субъективного знания и образа действий) и обычно одновременно с этим интерпретируют и объясняют отношения действительности. Кроме того, они стимулируют возникновение новой, не предсказуемой до конца информации (новых знаний). Особенно отличает их от "научных моделей" то, что они не только не дифференцируют представление и интерпретацию информации, но и способны к порождению новой информации и новых смыслов как через план содержания, так и через специфические структуры плана выражения. К тому же "художественные модели мира" предоставляют возможность интерпретации (пусть и с трудом выделяемого в качестве особого объекта) напряжения, возникающего между планом выражения и планом содержания. Кратко резюмируя все это, можно сказать: для "художественных моделей мира" является конститутивным единство (разделяемое только в эвристических целях) формализации семантико-идеологических элементов и семантизации/идеологизации всех форм и формализованных структур.

296

Если же учесть к тому же, какое значение имеет способ иерархического структурирования "художественных моделей мира" (выделение, смена и ликвидация доминанты, внутренняя перекодировка на оси синтагматики, а также между парадигматически организованными уровнями), станет совершенно очевидным, что с этим же связана и степень возрастания энтропических тенденций. Что же касается "научных моделей", то они склонны к избыточности плана выражения, которая, впрочем, компенсируется его особо жесткой логической организацией. В то время как применительно к "художественным моделям мира" можно говорить о динамическом (вернее - способном к динамизации) соотношении элементов и уровней иерархически организованной структуры (с потенциально изменяемыми доминантами), при этом постоянно существует возможность многократных разнонаправленных трансформаций, то в "научных моделях" трансформация элементов допустима только в одном направлении, а именно, как правило, элементов более низкого уровня в элементы ближайшего более высокого уровня: в "художественных моделях мира" этот процесс проходит в нескольких направлениях.

На основании проведенных противопоставлений "научных моделей" и "художественных моделей мира" можно сделать два достаточно общих вывода относительно принципиально различного характера и различных функций обоих видов моделей:

1. "Научные модели" являются преимущественно аналитическим инструментом, позволяю-

297

щим выявлять свойства других моделей или определенных аспектов их моделирования. Они создают базу для своего обобщения в некоей теории. "Художественные модели мира" следует, напротив, понимать как попытки глобальной интерпретации определенных "миров" или как различные "интерпретации мира".

2. Сложный характер и неизбежное предположение различных видов перекодировки не только делают в случае "художественных моделей мира" необходимым присутствие постоянно аналитически интерпретирующего именно эту сложную структуру реципиента, но и требуют от него, чтобы он в качестве своей конечной цели рассматривал выявление функциональной нагрузки всех релевантных для смыслообразования синтезирующих моделирующих элементов.

Высказанные соображения, очень общие и безусловно носящие лишь предварительный характер, показывают не только большие различия в характере и функции обоих видов моделирования, но и то, что поле интерпретации "научных моделей" в сравнении с "художественными моделями мира" сильно ограничено, что не может не сказаться на области приложения соответствующих положений.

Нас, однако, в первую очередь интересует не столько демонстрация того, что эти два вида моделей различны и в чем именно заключаются их различия, а исходный вопрос: каковы механизмы, позволяющие соединить знания, получен-

298

ные на "низших", более простых и непосредственно наблюдаемых уровнях, со знаниями, содержащимися в "художественных моделях мира". Поскольку "художественные модели мира", в отличие от "научных моделей", принадлежат к области языка-объекта, речь идет о попытке "научного моделирования" художественных миров и, соответственно, о максимально строгом анализе очень сложных моделей. Однако из сказанного с полной очевидностью следует понятийная дефектность аналитической модели в соотнесении с ее предметом изучения, а также ограниченная значимость полученных с ее помощью результатов. В то же время не следует упускать из виду, что от корреляции знаний, относящихся к "низшим" и "высшим" уровням, а также "моделям", зависят характер и возможности широких синтетических (синтезирующих) обобщений.

Сложности, возникающие при соотнесении ограниченных жестких ("статических") аналитических категорий "низших" уровней (чаще всего образующих бинарные структуры) с комплексными, часто носящими "динамический" характер сложными текстовыми структурами, кажутся практически непреодолимыми, однако они решаются путем разбиения исследования на определенную последовательность различных операций: синтез не следует непосредственно за анализом, но более строгие аналитические категории апробируются сначала на "низших" уровнях текста или в "научных моделях" и лишь затем переносятся на более сложные объекты с це-

299

лью выявления системных свойств "высших" уровней или "более сложных моделей". Следующим шагом является использование выявленных таким образом свойств "высших", равно как и "низших", уровней в качестве исходных материалов следующего затем синтеза. Наиболее важным основанием этой работы является то, что "научные модели", так же, как и "художественные модели мира", если рассматривать их с позиций системности, находятся на одном уровне, и можно исходить из того, что они обладают одинаковыми или сходными признаками (а отчасти также и функциями), такими, как "системность", "структурированность", основанная на отношениях эквивалентности и оппозиции, "текстуальность" и многие другие. Ближайшей целью в том, что касается синтеза, является, таким образом, не исчерпывающая реконструкция всех порождающих конститутивных принципов и механизмов определенных "художественных моделей мира", а форсированный анализ универсальных признаков того типа текста, который именуется "художественной моделью мира", с тем чтобы, с одной стороны, четче представить себе внутренние связи специфических черт "научных моделей" (и "низших" уровней текста) и, с другой стороны, более ясно обозначить их структурные отличия от "художественных моделей мира" или "высших" уровней текста. Хотя при этом используются относительно простые средства (как уже подчеркивалось -часто лишь бинарные оппозиции и их относительно простые комбинации), работа с "типами"

300

("построение типологических систем") позволяет выявлять гипотетически интерпретируемые универсальные свойства более обширных и более сложных предметных областей. Из подобных типологических сравнений свойств системно организованных моделей или текстовых структур различной степени сложности возникает в конечном итоге и все более эффективное изучение "высших" структур, равно как и возможность через систематическую обработку результатов исследования одного уровня и их проекцию в качестве исследовательских гипотез на другой уровень запустить медленный процесс, в ходе которого результаты исследований в различных областях будут постепенно взаимно стимулировать друг друга. Сходным образом синхронный анализ может способствовать развитию диахронного анализа и наоборот. Результаты, полученные на диахронной или синхронной оси, могут в результате - по крайней мере гипотетически - интерпретироваться как комплиментарно "дополняющие" друг друга, что релевантно для реконструкции филогенеза по данным онтогенеза и наоборот. Тем самым анализ в одной из областей служит пусковым фактором интерпретаций в другой области, а каждый синтез способен вызывать новые аналитические поиски.

Указание на подобные связи на основе гипотетических структурных аналогий в предметных областях, которые лишь внешне представляются разнородными, является, возможно, одной из наиболее примечательных черт современной российской семиотики.

301

В первоначальном варианте опубликовано: Einige Bemerkungen zum Charakter der sowjetischen Semiotik Moskauer-Tartuer Schule unter besonderer Berücksichtigung der Begriffe "Modell" und "Welt-Modell" in der Literaturwissenschaft // Zeichenkonstitution: Akten des 2. Semiotischen Kolloquiums Regensburg 1978. Berlin; New York, 1981. Bd. I. S. 31-40.