6 Вариант

Важнейший шаг в изучении идиостиля Владимира Маяковского сделал Г.О. Винокур, выделивший два главных начала языка поэта – публичность и разговорность (Винокур Г.О. Маяковский – новатор языка. М., 1943). Концепцию Винокура конкретизировал и развил М.Л. Гаспаров. В частности, он перечислил те черты поэтики Маяковского, которые выводятся из центрального для всего его творчества образа площадного митингового оратора (Гаспаров М.Л. Владимир Маяковский // Очерки истории языка русской поэзии ХХ века. Опыты описания идиостилей. М., 1995). Получившуюся картину хочется дополнить ещё одним наблюдением: в текстах раннего Маяковского описаны три варианта отношения площадного оратора к той толпе, к которой он обращается с «новым словом».

Первый вариант, собственно говоря, как раз и сводится к предложению оратора выслушать его и научиться делать как он («А вы могли бы?»). Два других варианта вступают в силу уже после того, как толпа оратора выслушала, а делать как он – не захотела (всегдашний случай у Маяковского).

Второй вариант: вы не хотите у меня учиться – значит (потому что), вы – быдло; вам же хуже будет.

Третий вариант: вы не хотите у меня учиться, а я вас всё равно люблю и отдам за вас жизнь, буду за вас распят. Легко заметить, что третий вариант подразумевает более или менее осознанное и осторожное самоотождествление себя с Христом. Второй и третий варианты взаимоотношения с читателем активно разрабатывались поздней Цветаевой; третий – поздним Пастернаком – поэтами, в разной степени, но близкими к Маяковскому.

В этой заметке речь далее пойдёт о стихотворении Маяковского «Вам!» (1915), которое могло бы послужить идеальной иллюстрацией ко второму из описанных нами вариантов отношения поэта к своим читателям и слушателям <…>

За что Маяковский порицает своих читателей и слушателей на этот раз? Сначала (после прочтения первой строфы) кажется: за то, что они смеют наслаждаться мирной жизнью, в то время как их менее везучие соплеменники гниют в окопах. По обыкновению утрируя, в двух начальных строках поэт методично перечисляет те блага и удовольствия, которые недоступны воюющим: у них нет женщин, чтобы устраивать оргии; они не имеют ванных; их клозеты холодные, а не «тёплые». Именно как антимилитаристское был склонен интерпретировать стихотворение «Вам!» В.Б. Шкловский, писавший в своих воспоминаниях: «"Бродячая собака" была настроена патриотически» <…>

(О. Лекманов)

7 Вариант

Брат, ты мне пришлешь немецкую критику «Кавказского пленника»? (спросить у Греча), да книг, ради Бога, книг. Если гг. издатели не захотят удостоить меня присылкою своих альманахов, то скажи Сленину, чтоб он мне их препроводил, в том числе и «Талию» Бумарина. Кстати, о талии: на днях я мерялся поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковы. След из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила, с Анеткою бранюсь: надоела! Еще комиссии: пришли мне рукописную мою книгу да портрет Чаадаева, да перстень – мне грустно без него: рискни – с Михайлом.

Что «Онегин»? перемени стих Звонок раздался, поставь: Швейцара мимо он стрелой. Не забудь Фон-Визина писать Фонвизин. Что он за нехрист? Он русский, из перерусских русский. Здесь слышно, будто губернатор приглашает меня во Псков. Если не получу особенного повеления, верно, я не тронусь с места. Разве выгонят меня отец и мать. Впрочем, я всего ожидаю. Однако поговори, заступник мой, с Жуковским и с Карамзиным. Я не прошу от правительства полумилостей, это была бы полумера, и самая жалкая. Пусть оставят меня так, пока царь не решит моей участи. Зная его твердость и, если угодно, упрямство, я бы не надеялся на перемену судьбы моей, но со мной он поступил не только строго, но и несправедливо. Не надеясь на его снисхождение, надеюсь на справедливость его. Как бы то ни было, не желаю быть в Петербурге, и, верно, нога моя дома уж не будет. Сестру целую очень. Друзей моих также – тебя в особенности. Стихов, стихов, стихов! Знаешь мои занятия? До обеда пишу «Записки», обедаю поздно; после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма! Ах! Боже мой, чуть не забыл! Вот тебе задача: историческое, сухое известие о Стеньке Разине, единственном поэтическом лице русской истории.

Прощай, моя радость. Что ж чухонка Баратынского? Я жду.

(А.С. Пушкин. 1824 г.)