Уайт Л. Избранное. Эволюция культуры (Культурология. XX век). 2004

больше, нежели одну функцию, и может служить больше, нежели одной цели. Мы уже отмечали большое разнообразие того, как социальная эволюция человека использует союз двух полов в браке. Традиционное разделение труда между полами способствует увеличению экономичности и эффективности определенных видов деятельности и, кроме того, усиливает солидарность, делая один пол зависящим от другого.

316

И то же самое происходит у первобытных народов с родственно-экономическими системами: с одной стороны, они усиливают солидарность, с другой — служат экономическим целям. На самых ранних стадиях культурной эволюции, когда технологии были грубыми и недостаточными, а борьба за существование - интенсивной, экономическое значение родственно-экономических систем могло быть преобладающим, в то время как в более поздних и высокоразвитых культурах, с более эффективными технологиями и большей безопасностью жизни большую значимость могла приобрести функция солидарности. Однако столь многое зависит от конкретных ситуаций и обстоятельств, что широкие обобщения мало что значат. И в любом случае, даже в самых высокоразвитых из первобытных культур, строящихся на базе родства, экономическое значение взаимного дележа по родственному принципу никогда не исчезало. Правота данного утверждения становится очевидной, когда случаются кризисы: во времена нехваток дележ пищи и других предметов служил способом социальных гарантий, социальной безопасности. «Закон гостеприимства, каким он практикуется у американских аборигенов, в конечном счете ведет, - по свидетельству Моргана, —

к уравниванию обеспеченности пищей. Не могло быть так, чтобы на одном конце индейской деревни были голод и нужда... а где-то в той же деревне царило бы изобилие...»286.

Описав экономическую систему первобытной культуры с точки зрения процессов производства, обмена и потребления, обратимся теперь к другому аспекту, а именно к собственности. Под собственностью мы понимаем: 1) нечто такое в природе, что способно удовлетворять человеческие потребности и что инкорпорируется в экономическую систему с помощью социального средства под названием владение', 2) предмет, который берется из природы, а по ходу добывания и присвоения влечет за собой затраты человеческого труда и который впоследствии функционирует в экономическом контексте; 3) рабочую силу человека, примененную и выраженную в экономическом контексте.

Владение есть понятие, соотносимое с собственностью или дополняющее ее: собственность

— это то, чем владеют; владение же есть держание собственности. Под владением мы понимаем включение единицы собственности в экономическую систему таким образом, чтобы позволить некоему человеку или неким людям использовать или употребить ее, в то же время не давая это сделать другим.

Согласно этим определениям, запасами угля, нефти и железа никто не владел и они не становились собственностью до тех пор, 317

пока их не включили в систему человеческих отношений, являвшуюся экономической системой. По той же самой причине и атмосфера не является собственностью. Однако «воздух» в радиосвязи и на воздушном транспорте может сделаться собственностью. Земля, не принадлежащая какойлибо группе людей, не является собственностью; никто ею не владеет. То же соображение справедливо и для водоемов. Озеро или река могут находиться во владении какого-либо племени или нации. Открытые моря, однако, не находятся в таком владении и потому не являются собственностью.

Обращаясь теперь к третьей категории собственности, мы под рабочей силой человека имеем в виду способность произвести работу и использовать энергию с целью приспособить удовлетворение человеческих потребностей к внешнему миру. «Человеческий» в данной связи означает «культурный», зависящий от использования символов. Дышать — означает присваивать нечто из природы. На это затрачивается усилие, и это удовлетворяет потребность. Но собственность тут не возникает, поскольку данное усилие не относится к культуре; указанный процесс — биологический, а не экономический.

Собственность — это смесь из двух элементов: предмета и человеческого труда, или усилия. Предмет не представляет собой собственности до тех пор, пока на него не будет затрачено человеческое усилие; в человеческом обществе «брать» и «держать» означает, разумеется, затратить

человеческое усилие. Человеческое усилие не имеет экономической значимости, пока оно не распространяется на предмет. Таким образом, собственность составлена из двух элементов: С= ПхТ, где С— собственность, П— предмет, и Т — труд, или усилие. Я и Т1 подразумевают друг друга и неразделимы в контексте «собственности». Однако мы часто пренебрегаем этим, потому что склонны думать о собственности, что она просто состоит из вещей: бус, топоров, полей, озер, духов и т.д. Но рабочую силу человека тоже можно назвать собственностью и с не меньшим правом, чем предметы; за счет приложения человеческого труда удовлетворяются именно биологические потребности: питание, одежда, жилище. Так, например, стрижка волос представляет собой человеческий труд, приложенный к предмету. Парикмахер владеет способностью делать работу и продает ее в форме стрижки волос. Услуга, таким образом, в экономическом смысле приравнивается к предмету287. Сходным образом наемный работник в промышленности продает свою рабочую силу на рынке труда, точно так же как фермер продает пшеницу или свиней на товарном рынке288. Мы видим, таким образом, что рабочая сила человека является формой собственности, точно так же как вещи.

318

Раб представляет собой как вещь, так и форму (вкупе с величиной) человеческой рабочей силы. Он является вещью, подобно тому как вещью является лошадь или машина. Но раб свое значение в качестве формы собственности обретает в силу того, что он — источник энергии. Его хозяин владеет его способностью работать, его рабочей силой, точно так же как он владеет лошадью или машиной.

Теперь обратимся к институтам собственности, которые имеются в первобытном обществе. Прежде всего существует земля, на которой живет данный народ. Земля может находиться в коллективном владении племени или подразделений племени, таких как локальные группы, кланы, линиджи или домохозяйства. Или же часть земли может быть в коллективном держании, а остальная территория разделена между отдельными единицами племени. Слово «держание» здесь более приемлемо, чем «владение», поскольку отношение между племенным подразделением, таким как клан, и куском земли, который «принадлежит» ему, представляет собой право пользования, эксплуатации земли, а не владения в нашем смысле слова. Если группа перестает использовать данную землю, та возвращается в общественное пользование. В первобытном обществе не бывает «собственности в отсутствие владельца». Этому обычаю соответствует тот факт, что земля в первобытном обществе неотчуждаема; она не может быть куплена или продана. Ситуацию в отношении земли и природных ресурсов в первобытном обществе можно подытожить примерно так: племя владеет землей в точном смысле этого слова, то есть другие племена исключаются из права на держание земли и ее эксплуатацию. Однако внутри племени его подразделения могут иметь исключительное право использовать определенные участки земли или эксплуатировать ее ресурсы. То, что это именно право использовать или эксплуатировать, иллюстрируется двумя фактами: отсутствием покупки и продажи и возвращением в общественное владение после прекращения пользования.

Но какими бы ни были конкретные обычаи держания или владения, один факт отчетливо выделяется в первобытных обществах, основанных на родстве: каждый человек имеет свободный доступ к природным ресурсам. Это - один из важнейших и наиболее фундаментальных выводов, которые можно сделать о первобытном обществе, сравнивая его с гражданским обществом или противопоставляя его ему. Этот вывод — базовый, потому что политический характер общества, то есть то, каким оно является: демократическим, феодальным или коммунистическим, — обусловливается тем способом, которым в данном обществе реализуется отношение человека к природным ресурсам. Рассмотрим, что означает указанный вывод.

319

Он означает, что в первобытном обществе ни один класс не обязан подчиняться предписаниям или правилам другого класса как условию использования природных ресурсов. Ни один институт не стоит между любым человеком или любым классом — и правом присвоения природных объектов ради удовлетворения своих нужд. Ни одному классу не дано право жить за счет труда другого класса. Чтобы жить трудом других, класс или группа классов должны иметь полные и исключительные права собственности на доступные ресурсы природы, то есть права, действительно исключающие для других возможность эксплуатировать данные ресурсы на благо себе. В первобытном обществе мы обнаруживаем исключительные права на использование некоторых природных ресурсов, но эти права всего лишь отстраняют одну группу от ресурсов, находящихся в распоряжении другой группы; они не отстраняют эту

группу от природы как таковой. В гражданском обществе, напротив, определенный класс (или классы) владеет всеми природными ресурсами или достаточной их частью, с тем чтобы невладеющий класс (или классы) мог существовать только за счет разработки ресурсов этих собственников, за что последние получают долю продукта. В первобытном обществе право пользования или эксплуатации может быть частным и исключающим, но владение является общественным, племенным и включающим, то есть каждый имеет доступ к природным ресурсам и право эксплуатировать их. Напротив, в гражданском обществе владение является частным и исключающим, то есть ресурсы природы не открыты для всех членов или классов общества, а находятся в руках некоторых людей, притом что остальные от них отстранены. Поэтому единственный способ, каким невладеющий класс может существовать, — это разрабатывать ресурсы владеющего класса и на тех условиях, которые он задает. Таким образом, мы видим, что основные институты собственности в первобытном обществе способствуют равенству, равенству преимуществ и возможностей, а также равенству в обязанности трудиться и самому содержать себя. Конечно, это также означает свободу, поскольку равенство предотвращает возможность управления или эксплуатации одного класса другим. В гражданском обществе, однако, фундаментальный институт собственности носит противоположный характер. Он способствует неравенству, неравенству возможностей и неравенству обязанностей. Один класс владеет, но не работает; другой класс работает, но не владеет. Вследствие этого свобода существует только для класса собственников, который, разумеется, всегда является меньшинством. Итак, мы видим, что политический характер общества опирается на фундамент из институтов собственности и ими же обусловливается.

320

Обратимся теперь к объектам, которые за счет труда человека берутся у природы и делаются доступными для удовлетворения человеческих потребностей. Здесь можно провести различие между теми предметами, которые непосредственно потребляются, и предметами, которые используются как средство для дальнейшего производства, такими как мотыга, рыболовная сеть или упряжь. Среди предметов, потребляемых непосредственно, можно выделить те, что потребляются, так сказать, мгновенно (например, еда, питье и косметика), и те, что потребляются постепенно (например, дома, одежда, маски, каноэ или бусы). Здесь вновь мы видим большое разнообразие. С одной стороны, существуют многочисленные классы объектов, от набедренных повязок до пирамид, с другой стороны — большое разнообразие обычаев владения. Тем не менее можно сделать ряд выводов.

Можно сказать, что в целом в первобытном обществе индивид владеет собственной одеждой и украшениями, орудиями и оружием. Под владением, как указывалось в начале нашего сюжета, мы понимаем систему социальных отношений, которая допускает одних и исключает других из пользования или обладания каким-либо объектом. Поэтому, когда говорится, что мужчина владеет набедренной повязкой, это значит, что у него есть право носить это, тогда как у другого человека такого права нет. Но здесь, как и в других аспектах разговора о собственности и владении, мы обнаруживаем, что понятия, взятые из нашей экономической системы, не всегда применимы к обычаям первобытного общества. Например, мужчина может владеть чем-нибудь в первобытной общине, а обычай может обязывать его передать это нечто тому, кто попросит. Какое значение в этом случае можно придать термину «владеть»? В некоторых обществах индивид чувствует себя вправе не только занимать (опять слово из нашей культуры) вещи, но и не отдавать их. Теоретически, если человек может позволить себе отдать вещь, то он в ней не нуждается, и потому нет смысла ее возвращать. В первобытном обществе столь многое из личной собственности заимствуется и отдается в силу гостеприимства, дружбы, родства и т.д., что здесь вновь индивидуальное право владения граничит с общественным.

У готтентотов-нама считается, что колодец принадлежит человеку, который его отрыл, но он не может отказать другим пользоваться колодцем. Рыбные места у толова-тутутни считались «находящимися в частном владении», но «обычно ими свободно пользовался любой член деревенской общины»289. Зимний дом у полярных эскимосов принадлежит семье, только когда она живет в нем. Когда летом семья покидает дом, он освобождается для любого, кто будет претендовать на него осенью. Мы снова видим, 321

что наше понятие владения здесь вряд ли применимо. Это не владение, а право пользования, — что важно.

Поэтому в дописьменных культурах при пользовании и потреблении, равно как и при производстве вещей, мы обнаруживаем мощную и универсальную тенденцию в сторону коммунизма, в сторону взаимного дележа. Именно этого, разумеется, и можно было бы ожидать, исходя из того, что нам известно о социальной системе в целом и системе родства в частности. В социальной системе, где превалируют взаимные и соответственные обязанности и привилегии, в обществе, основанном на принципе взаимопомощи как способе сделать жизнь более безопасной, кооперирование и коммунизм в производстве и потреблении возникают естественным образом. Тот факт, что в некоторых первобытных обществах богатство используется как средство достижения или поддержания социальных различий, не противоречит тому, что было сказано выше. На Северо-Западном побережье по поводу богатства шло грандиозное соперничество. Но вели его родственные группы, члены которых участвовали в этом на основе родства, а не экономики. Богатство используется для того, чтобы унизить или одолеть соперника. Но следуя этому обычаю, богатство потребляют, уничтожают или раздают, так что победитель может выйти из состязания, фактически лишившись собственности. Всякий человек в этом регионе имеет свободный доступ к природным ресурсам, а богатство не используется для подчинения или эксплуатации какого-либо класса или индивида экономическим путем. Такого рода соперничество встречается и в других местах. В некоторых частях Меланезии выращивают большое количество ямса, который остается гнить после того, как его использовали для повышения социального статуса его владельца.

Во многих первобытных обществах складываются ситуации, прямо противоположные вышеупомянутой. Человек может добиться социального отличия, раздав все, что у него есть. В обоих случаях, однако, перед нами социальная игра, в которой ставки — это социальные отличия, а фишки, которыми играют, — это объекты собственности. Но до сих пор нигде — в приобретении ли богатства, в его уничтожении или раздаче — нет ничего, что дезавуировало бы основные положения, сформулированные нами.

В некоторых племенах вожаки или вожди взимают дань с простых общинников в виде пищи или иных вещей. Но в большинстве случаев это не форма частной собственности или эксплуатации, а открытая общественная сделка. Вожак выполняет общественные, племенные функции в форме политической, военной или обрядовой службы. Дань, которую ему платят, поддерживает и укрепляет такую службу. Обычно, кроме того, от вождя традиционно тре322

буется устроить большой пир, на котором пища поедается по большей части теми, кто ее и принес. Мы могли бы подытожить наш рассказ о собственности у первобытных народов, сказав, что в общем природными ресурсами там владеют коллективно, хотя нередко ими пользуется частным образом та или иная группа (и почти никогда индивиды). Здесь так много делятся едой и иными основными видами богатства, что дело доходит почти до коммунизма290. Личная собственность находится в индивидуальном владении, но притязания родственников, законы гостеприимства и дружбы и тут опять же ставят индивидуальное владение на грань общественного. Коммунизм и взаимопомощь во владении, производстве и потреблении суть характеристики экономических систем первобытного общества.

Поскольку представленная нами концепция первобытного общества, организованного на базе родства, встретила решительное сопротивление некоторых антропологов, то имело бы смысл рассмотреть отдельные затронутые ею вопросы.

Херсковиц решительно заявляет: «Стало уже трюизмом утверждать, что качественной разницы между первобытными и письменными обществами нет»291. Лоуи тоже настаивает, что отличие цивилизованных обществ от первобытных — только вопрос степени; фундаментальной разницы между ними нет, утверждает он292.

Одной из главных мишеней противников культурного эволюционизма был «первобытный коммунизм». Мы уже отметили, что экономическую систему обществ, базирующихся на родстве, вполне можно было бы назвать коммунистической и что Морган использовал данный термин, описывая их общественную жизнь. Но антиэволюционисты почти никогда не говорят ясно и открыто, что именно они оспаривают, нападая на «первобытный коммунизм», они никогда не цитируют и не ссылаются ни на одного эволюциониста, который поддерживает такую теорию. Противники теории первобытного коммунизма явно считают, будто данная теория означает «полное отсутствие частной собственности; все в первобытном обществе было общим». Никто из

авторов эволюционной теории никогда не придерживался, однако, такой точки зрения. Морган признавал права на землю за кланом, семьей и индивидами. «Человек мог передать или даровать свои права другим людям», — писал он; и права эти можно было завещать «своему сородичу....

Личная собственность,обычно была предметом индивидуального владения»293. Тайлор отмечал, что первобытные народы проводят «такое же различие между подлинной и личной собственностью, как это делают наши юристы», что они признают «частную собственность» на «битую» дичь, что у

323

них земля находится в руках кланов и семей и что они признают «личную или индивидуальную собственность»294.

Таким образом, в работах двух виднейших представителей теории эволюции культуры мы находим ясное и открытое признание индивидуальных прав на личную собственность. Но теория первобытного коммунизма явно стала настолько опасной295, что члены трех антропологических «школ» почувствовали, что им следует обезвредить ее. Лоуи, принадлежавший к школе Боаса, неоднократно критиковал ее296. Малиновский, лидер функциональной школы, заклеймил ее как, «вероятно, самое ошибочное из заблуждений, существующих в социальной антропологии»297. Сильвестр А.3ибер (О.И.) и Франц Мюллер (М.П.С.И.)*, клерикальные последователи католической (культурно-исторической) школы в антропологии, руководимой патером Вильгельмом Шмидтом и патером Вильгельмом Копперсом, абсолютно ясно показали, что, выступая против теории первобытного коммунизма, они пытаются подорвать социалистическое учение Маркса, Энгельса, Бебеля и др298. Лоуи удостоился похвалы католических ученых за критику теории первобытного коммунизма и тем самым — за противодействие социалистическому учению299. Линтон, независимый исследователь, заклеймил теорию первобытного коммунизма как «устоявшийся миф»300. Могло показаться, что предпринимается попытка «сделать мир безопасным для частной собственности».

Противники первобытного коммунизма не довольствовались демонстрацией наличия в первобытном обществе настоящей частной собственности. Они пошли дальше и придумали ложное понятие невещественной собственности, находящейся в частном владении. Под невещественной собственностью понимаются такие вещи, как знаки рангового отличия, исключительное право на исполнение определенной песни или на владение каким-либо сновидением или магическим заклинанием. Лоуи больше, чем кто-либо еще, развил тезис о невещественной собственности, посвятив ей особую статью, а также рассуждая о ней в своих книгах301. Боас и другие также присоединились к этому тезису302. Лоуи не удовольствовался перечислением таких вещей, как право определенного человека «хромать и завывать во время обряда» — в качестве частной собственности303; в категорию «невещественной собственности» он включает также и племенные политические функции, закрепленные у разных племен за определенными кланами304.

* Здесь и далее в скобках приведены сокращенные названия католических орденов: О.И. - «Общество Иисуса»; М.П.С.И. - «Миссионеры Пресвятого Сердца Иисуса»; О.С.Г. - «Общество Слова Господня». -

Прим. пер.

324

В некоторых случаях объекты невещественной собственности передаются по наследству или же бывают составной частью социальной структуры племени, вроде функции заключения мира, принадлежащей клану Птицы грома у племени виннебаго. В других случаях невещественную собственность можно «продавать». Такого рода сделки часто описываются как «экономические», точно так же как сами невещественные объекты — права и т.д.— именуются «собственностью». Однако даже небольшая рефлексия и анализ ситуации показывают, что оба этих словоупотребления недопустимы или, в лучшем случае, вносят путаницу и вводят в заблуждение. Называть магическую формулу, обретенную во сне, собственностью — значит смешивать ее с такими вещами, как топор, сделанный из куска кремня, добытого в каменоломне; как каноэ, вырубленное из ствола дерева; как кусок оленьей шкуры. Два абсолютно разных типа вещей: в одном случае ценность проистекает из присущих вещам свойств во внешне мире плюс затраты человеческого труда; в другом случае ценность имеет социально-психологическое происхождение. Применять термин «собственность» к таким

разным вещам, как каменный топор и «право хромать и завывать во время обряда», — значит порождать путаницу. Можно с таким же успехом называть собственностью право носить медаль Пурпурного Сердца или право писать «д-р права» после имени. Существуют права иные, нежели права собственности; существуют ценности, не являющиеся экономическими. Лоуи приводит случай, известный ему лично, об индейце-кроу, который «купил» у собственной матери право использовать особую обрядовую краску305. Что может значить слово «купил» в такой сделке, если перед нами общество, где люди в силу морали и обычаев не только обязаны помогать своим близким родственникам и кормить их, но еще и должны быть расточительно щедры с посетителями и гостями? «От человека ждут, что он даст мяса любому, кто подойдет к нему в момент разделки убитого животного», — рассказывает Мёрдок в кратком описании культуры кроу. «Визитеров гостеприимно принимают... и немедленно угощают, независимо от времени дня. Оставшуюся еду гости могут унести домой и иногда даже просят дать им, во что положить съестное»306. И человек еще должен «покупать» обрядовую краску у собственной матери?!

Разве не очевидно, что мы имеем здесь дело с двумя совершенно разными типами ситуаций? Производство и распределение пищи — это экономический процесс; «покупка» «обрядовой краски» — это ритуальный, символический процесс. В одном случае мы имеем дело с внутренними ценностями: питательными свойствами пищи. В другом случае мы сталкиваемся с ценностями воображаемыми. Согласно верованиям, которые сопутствуют ис-

325

пользованию и передаче обрядовой краски в среде кроу, за нее должно быть заплачено, если хотят, чтобы сделка в целом была эффективной и выгодной. «Плата» является ритуальным способом узаконения процесса передачи. Называть право пользоваться краской «собственностью», а ее ритуальную передачу «покупкой и продажей» — значит с очевидностью перепутать две абсолютно разные категории вещей и сделать невозможным какую бы то ни было форму их разумного понимания307.

Тезис о том, что первобытное общество в главном похоже на гражданское общество, а отличается только уровнем развития, опирается на рассказы об использовании денег у первобытных народов308. Увы, но в большинстве случаев примитивные деньги функционируют в контексте, резко отличном от финансового и коммерческого контекста нашей собственной культуры. В нескольких дописьменных обществах, особенно тех, что испытывают влияние более высоких культур, имеющих настоящие деньги, в коммерческих сделках действительно используются эквиваленты обмена. Но по большей части примитивные деньги в экономическом контексте не используются вообще, а употребляются лишь при обыгрывании общественных отношений, когда такими средствами передаются или утверждаются социальные ценности (статус, престиж). Разница между этими двумя контекстами — экономическим и торговым, с одной стороны, и социальным — с другой, резко очерчена у Дю Буа в ее исследовании культуры толова-тутутни Калифорнии. Она различает две «экономики»: «экономику жизнеобеспечения» и «экономику престижа». Первую из них она понимает как «эксплуатацию... природных ресурсов»; под второй «понимаются комплексы социальных привилегий и статусных ценностей. Они включают широкий круг явлений: от жен до формул магического воздействия... привилегий плакальщиков и бесчисленных личных титулов...». Эти два контекста совершенно различны, говорит Дю Буа, и деньги функционируют в контексте социального ритуала, а не в сфере жизнеобеспечения. Природные ресурсы были обильны и легко использовались. Пищу «бережливый делил с легкомысленным в рамках деревенской общины. От удачливого охотника ожидали великодушия в отношении родственников... Благоприятная окружающая среда сводила ... к минимуму товарообмен»; и зубчатые раковины или другие виды денег по существу никакой роли в этом не играли. Однако в престижной экономике ее носители определенно были «озабочены деньгами»: они торговались и много запрашивали... Деньги были в ходу при покупке социальной защиты и престижа... для поддержания статуса семьи, но едва ли они вписывались в тенденцию выравнивания условий существования». Короче, как подытоживает Дю Буа, 326

«экономика жизнеобеспечения расходится с престижной экономикой, а деньги имеют

хождение как раз в последней»309.

Таким образом, мы видим, что деньги в этой культуре — совсем не деньги в нашем смысле этого слова; это не меновой эквивалент в торговых, то есть экономических, сделках, а инструмент, используемый в социальном ритуале310, набор фишек в игре символических и психологических ценностей. К сожалению, термины деньги, экономика и покупка используются для описания абсолютно не экономических, не коммерческих и не финансовых культурных процессов311.

Мысль о том, что экономические системы первобытного общества в главном похожи на наши собственные, а различаются только по степени развитости, была выражена или подразумевалась также и в применении к другим ситуациям. Боас сообщает нам, что «экономическая система индейцев Британской Колумбии базируется главным образом на кредите, так же как и в цивилизованных обществах»312. Херсковиц пишет о заработной плате, об участии в прибыли и о капитале у первобытных народов313. Фирт говорит о «своего рода капиталистическом предприятии» у маори314. Радин ссылается на индейцев Северо-Западного побережья как на «капиталистов Севера»315. Надеюсь, однако, выше мы достаточно рассказали о невещественной собственности и деньгах, чтобы показать, насколько эти понятия и термины неприемлемы для описания племенных обществ, строящихся на базе родства.

Есть два основных типа экономических систем. В одном отношения собственности подчинены человеческим отношениям; в другом дело обстоит наоборот. Внутри первобытных обществ экономическая система подчиняет отношения собственности отношениям между людьми, человеческому благополучию. Однако между племенами существуют торговые отношения.

Экономическая система первобытных народов во многом тождественна системе родства и потому характеризуется кооперированием, взаимопомощью и практикой дележа. Широко распространенный обычай обмена вещами способствует укреплению солидарности. Но это также и средство в голодное время поделить пищу и другие вещи; это система социальной безопасности.

Частная и личная собственность — такие же институты первобытного общества, как и нашего собственного, но пользование акцентировано в них больше, нежели владение в том смысле, в котором последний термин понимается нашей культурой. Но частное владение природными ресурсами или средствами производства никогда не заходит в первобытном обществе настолько далеко, чтобы лишить какой бы то ни было класс или индивида

327

доступа к природным ресурсам: то, что каждый обладает свободным доступом к природным ресурсам, имеет первостепенное значение в первобытном обществе. Это основа свободы и равенства племенных сообществ.

Глава 10

Философия: мифы и знания

В главе 1 мы выделили в культурных системах технологический, социальный и идеологический компоненты. Мы проследили за ходом культурного развития с точки зрения технологии и социальной организации. Теперь пора обратить внимание на идеологию. Мир человека состоит из него самого и внешнего мира, в котором он живет. Опыт жизнедеятельности заключается, с одной стороны, во взаимодействии живого организма с внешним миром (который, конечно, включает и другие организмы), с другой стороны, во

взаимодействии частей, составляющих сам организм. Таким образом, мы различаем внешний и внутренний аспекты опыта организма. У человеческого вида опыт претворяется в понятия, а эти понятия выражаются в форме слов-символов. Я чувственно воспринимаю некий объект внешнего мира и претворяю свой опыт, выражая его в таких понятиях, как «красное» или «горячее». Или же я претворяю и выражаю внутренний опыт организма в таких понятиях, как «усталый» или «голодный». Опыт выражается в форме утверждений, декларативных высказываний, которые что-либо говорят о чем-либо: трава зеленая, огонь горячий, я голоден. Данные утверждения являются компонентами, единицами мировоззрения. В отсутствие лучшего термина мы можем называть их убеждениями.

У биологического вида «человек» обширные области опыта — как внутреннего, так и внешнего для организма - переходят в убеждения. Мы можем выделить два рода убеждений: то, что есть, и то, чему следует или что должно быть. Огонь горяч; лед тает. Взрослые должны быть добры к детям; козленка нельзя варить в молоке его матери. Нам требуется название для всей совокупности убеждений, которые имеются у какого-либо народа, и мы будем пользоваться для этой цели термином «философия».

Существует два и только два основных типа философии: 1) естественный и 2) сверхъестественный. Все конкретные варианты философии являются результатом взаимодействия двух факторов: самого «Я» и внешнего мира. Предметы и явления можно описывать или объяснять через них самих, а можно объяснять и через себя, через Эго, который занимается объяснением. Например, 328

поток дождя можно объяснить метеорологическими факторами, такими как температура, влажность, атмосферное давление, воздушные потоки и т.д.; иначе говоря, дождь идет, когда эти факторы определенным образом взаимодействуют или находятся в определенном сочетании друг с другом. Такова естественная интерпретация ливня. Но объяснить его можно и за счет постулата о сверхъестественном существе, которое управляет выпадением осадков и по той или иной причине решает пролить на землю дождь. Таков сверхъестественный тип интерпретации. Он состоит в проецировании Эго, то есть своих собственных психологических процессов, во внешний мир без осознания того, что такое проецирование имеет место. Боги дождя, ведьмы и черти из разных идеологических доктрин — это не что иное, как духовное начало в человеке, спроецированное во внешний мир при отсутствии осознания или понимания данного факта, так что человек верит, что эти создания существуют во внешнем мире независимо от самого человека. Философские построения с опорой на сверхъестественное — это результат неспособности различать «Я» и «не-Я»; естественные философские построения такое различение проводят.

Философия берет свое начало в возникновении человека и культуры. Она эволюционирует и приобретает разнообразные формы, будучи в то же время составной частью культурных систем.

Философские построения первобытных народов имеют преимущественно сверхъестественный характер; они состоят в основном из мифов. Первобытные народы обладают большим объемом практических, реалистичных знаний, но такое знание склонно существовать и функционировать, в значительной мере не получая отражения в языке. Чтобы изготовить топор из кремня или лук, требуются серьезные настоящие познания. Но, с одной стороны, нет большой нужды в словесном выражении этого знания, с другой стороны, его зачастую трудно выразить или передать словесно. Как, например, может один человек рассказать другому, как плавать? В таких делах знание лучше всего передается с помощью примера, а не инструкций. Разумеется, знания о свойствах растений, минералов и т.д. могут передаваться от поколения к поколению как специальные сведения. Но даже в таком случае подобное знание обычно не формализуется и не становится явственно социальным, в отличие от знания мифологического. Таким образом, наряду с тем что мы признаем значительный естественный компонент в философских доктринах первобытных народов, их общий облик видится преимущественно сверхъестественным — мифологическим — по своему характеру. Мир первобытного человека хронологически поделен на две части: 1) отдаленное прошлое и 2) настоящее плюс недавнее про329

шлое. Первая эпоха полностью мифологична по своему характеру, согласно представлениям первобытных народов; в ней происходили грандиозные события, связанные с возникновением, или образованием, Земли и с появлением человека и его культуры. То была эпоха чудес, творимых сверхъестественными существами. Эпоха настоящего — значительно более прозаична. В ней, разумеется, есть боги и сверхъестественные силы, но они действуют в соответствии с достаточно хорошо устоявшимися правилами. Это в нашем сегодняшнем мире вода течет сверху вниз, огонь пожирает солому, времена года следуют своим чередом, одно за другим, а все люди в конце концов умирают. Настоящее простирается в прошлое до тех пределов, которые способна очертить память племени; дальше начинается мир

мифологического прошлого, эпоха Альчёринга, как называют ее арунта Австралии. Легенда проникает в прошлое, насколько это возможно, но ее возможности ограничены; а дальше уже простирается страна мифа.

Сегодня в нашей культуре философия — особенно Философия с большой буквы — нередко рассматривается как «нечто такое, что изучают в колледже», что стоит в стороне от повседневной жизни. Но для первобытных народов философия — неотъемлемая часть образа жизни, непосредственно связанная со всем, что они делают. Разумеется, в нашем обществе сегодня у всякого человека тоже есть своя «философия жизни». В первобытной культуре философия обладает рядом функций, то есть играет различные роли в социокультурных системах.

Одна из функций философии, как первобытной, так и современной, — обеспечивать средства приспособления к внешнему миру и контроля над ним; иначе говоря, философия дает нам знание и говорит, как им пользоваться. Знание это, как мы уже отмечали, бывает двух видов:

естественное и сверхъестественное. В первобытных культурах реальное знание действует, по большей мере не получая отражения в языке, и в этом смысле не является частью традиции, которую мы называем философией. Поэтому у первобытных народов применение философии как средства приспособления к внешнему миру и контроля над ним носит прежде всего мифологический характер.

Мифы первобытного человека рассказывают ему обо всем, что ему необходимо знать; они дают ему ответы на все фундаментальные вопросы жизни и бытия. Они описывают космос и рассказывают, как он образовался. Точно так же объясняется все о Земле и ее обитателях. Происхождение человека, становление языков и обычаев излагается в подробностях; обретение огня часто фиксируется во времени; иногда говорится и о происхождении смерти. Определяется отношение между человеком и миром духов и предписываются пра-

330

вила поведения людей. Из мифологии человек узнает, как управлять погодой, справляться с болезнью, одолевать врагов, как отправлять мертвых в путешествие в загробный мир. В некоторых культурах из мифов можно узнать даже, как изменить ход солнца по небу. Мифы, которые способствуют приспособлению человека и управлению внешним миром, находят свое выражение в ритуале, в использовании особых принадлежностей и убранства. Магия делается псевдотехнологией для медицины, охоты, военного дела, воздействия на погоду, а также для земледелия. Благодаря мифу и ритуалу первобытный человек становится всеведущим и всемогущим, но только в сфере воображения.

Философия является важным средством удовлетворения психических потребностей человека. Мы уже останавливались на этом в главе 1 («Человек и культура»). Человеку необходимо мужество для встречи с опасностями и неожиданными жизненными ситуациями. Ему нужно чувствовать, что он чего-то стоит, что он что-то значит в системе мироздания. Ему нужна определенная уверенность в успехе. Кроме того, когда он терпит неудачу или когда несчастья одолевают его, он испытывает потребность в утешении. Философия в виде мифологии или теологии предоставляет все это человеку; она обволакивает его и надежно держит в крепких объятиях.

Мифы первобытного человека служат ему развлечением наподобие того, как нас развлекает литература. Волнующие рассказы о событиях мифологического прошлого, когда боги совершали свои чудесные подвиги и напрямую вмешивались в людские дела, развлекают и отвлекают человека, равно как и объясняют ему мир. Действительно, одна из основных функций мифологии состоит в том, чтобы долгими зимними вечерами развлекать людей, живущих в скудных условиях.

Философия — это не только (и даже не прежде всего) процесс, связанный с понятиями, как склонны считать многие в нашей культуре. Это еще и социальный процесс, и он весьма важен. Словесная традиция, которую мы называем философией, снабжает каждого подрастающего под ее сенью ребенка единообразным316 набором убеждений, идей и идеалов. Тем самым она способствует единообразию поведения, что служит основой спаянности социальной организации и эффективного руководства жизнью группы. Философия не только дает людям информацию, необходимую для действия; она побуждает их на действие, вдохновляет и определяет цели, к которым им следует стремиться. Поэтому философия является важным

средством социальной интеграции. Это, так сказать, специфически человеческая соединительная ткань общества; это нечто такое, чего лишены антропоиды и другие менее

331

высокоразвитые виды. И это - способ побудить людей к действию и направить их усилия на цели, указываемые философией.

Социальная функция философии отчетливо проявляется в процессе воспитания молодежи. Подрастающие дети должны быть вооружены знаниями или убеждениями. Им должны сообщить, что собой представляет мир, а также как им следует вести себя по отношению к нему. Кое-что из этих знаний и убеждений передается между делом, в форме сведений об элементах среды обитания: растениях, животных, полезных ископаемых и т.д. Но в вопросах наибольшей важности информацию и идеалы предоставляет уже мифология. Мальчик или девочка знакомятся с богами, изучают особенности их характеров и узнают, как с ними общаться. Идеалы поведения преподносятся им в мифах: определенный род поступков влечет за собой возмездие или несчастье; другие же поступки приносят успех и награду. В мифологии керес идеальная девушка всегда изображается с раннего утра усердно растирающей маис; идеальные качества молодого человека представлены там столь же зримо. В первобытном обществе философия способствует морали точно так же, как социальной организации и солидарности.

Мифология — это лишь вербальная составляющая обширного комплекса, включающего церемонию, ритуал, а также обрядовые принадлежности. Ритуалы — это способ применить мифологическое знание на практике: в борьбе с болезнью, для вызывания дождя или выращивания зерна. Пышные церемонии часто бывают театрализованным изображением эпизодов из мифологии и в этом качестве способны производить глубокое впечатление на молодежь: они передают ей информацию и внушают идеалы и ценности племени. А для взрослых такие церемонии оживляют и лишний раз подтверждают племенные ценности. Церемонии суть способ усилить солидарность; все участники обряда объединены и связаны друг с другом духовными узами, а также общественным действом. Священные предметы убранства, используемого в церемониях и ритуалах, — это зримое, осязаемое воплощение веры и духовности; и в этом качестве они убеждают. Они подстегивают эмоции, вновь утверждают ценности и объединяют индивидов общим чувством. Церемонии и связанные с ними предметы с точки зрения первобытной логики служат доказательством того, что утверждают мифы: разыгрывание мифа в танце, пантомима, костюм, песня и обрядовые предметы не могут оставить ни в чьем сознании каких-либо сомнений относительно своей истинности и ценности. Ни один ребенок, который когда-либо был свидетелем великой церемонии «шалако» у индейцев-зуньи или же тотеми-ческих обрядов арунта в естественных условиях, не сможет избавиться от полученного на всю жизнь впечатления.

332

И вдобавок ко всему этому церемонии являются источником развлечения и эстетического удовольствия. Красота песнопений, театральный эффект от костюмов и убранства утоляют эстетический голод людей.

Философия в первобытной культуре — это не просто убеждения: это образ жизни. Немифологические знания и убеждения. Хотя естественное, подлинное знание у первобытных народов (в отличие от псевдознания в мифологии) зачастую не имеет словесного выражения или выражено лишь в слабой форме и, следовательно, не составляет заметной части интеллектуальной традиции, ни одно описание философских доктрин в первобытной культуре не обходит стороной это важное явление.

Мы могли бы определить знания как приобретенную способность вести себя соответственно ситуации. Это определение охватывает поведение биологически предшествующих человеку видов, но исключает инстинктивное поведение. В этом смысле человекообразные обезьяны обладают знаниями. И в самом деле, они владеют довольно значительным объемом знаний. Они устанавливают и оценивают свойства всех видов материалов, которые в соответствии с данными свойствами и используют: палки, камни, веревки; краски, чтобы рисовать; полые трубки, чтобы дуть в них, как в трубы; предметы для украшений и т.п. Они научаются пользованию палками как рычагами или шестами для прыганья; камнями — в качестве молотков, одеялами — как гамаками, и еще множеством других вещей.