Уайт Л. Избранное. Эволюция культуры (Культурология. XX век). 2004

прочих равных, ради эффективности группы имело бы смысл предписать мужчинам ту деятельность, которая требует значительной силы, а более легкую работу оставить женщинам вместо того, чтобы оба вида деятельности предоставлять каждому полу без различия. Однако быстрота — более важный фактор выживания, чем простая сила. Отсутствие силы можно компенсировать более длительной работой в таких занятиях, как рубка и перетаскивание деревьев. Но отсутствие скорости при определенных видах деятельности невозможно компенсировать более длительным бегом. На охоте и в ходе военных действий победа обеспечивается быстротой; если вы не можете бежать достаточно быстро, чтобы настичь свою жертву, то бег в течение более долгого времени ничего вам не даст; и если вы недостаточно поспешно убегаете от врага, у вас нет шанса делать это в течение более длительного времени. Мы видим поэтому, что разделение труда между полами, весьма широко распространенное на самых низких культурных уровнях, определялось в значительной мере различиями в силе и быстроте, особенно последним качеством.

Итак, до сих пор различие в видах деятельности между мужчинами и женщинами объясняется с точки зрения половых и физических различий (или только половых, если кому-то больше нравится называть различия в силе и быстроте побочными половыми чертами), что представляется справедливым. Существует, однако, и другой контекст в сфере человеческой деятельности, где различение по полу по крайней мере уместно. Во многих культурах женщинам запрещаются определенные занятия в силу того, что они - женщины. «Ужас» перед менструальной кровью довольно широко распространен, и во многих обществах ввиду этого женщины, по крайней мере до наступления менопаузы, отстранены от определенных видов деятельности, обычно ритуальной. Однако является ли отвращение или страх перед менструальной кровью причиной отстранения женщин или это лишь признак чего-то еще, некое неосознанное рационалистическое объяснение — вопрос, на который у нас нет определенного ответа. Поскольку менструальная фобия не является универсальной, можно заключить, что перед нами культурологический, а не психологический феномен. Но каковы тут специфические культурные факторы, мы сказать не можем. Возможно, это просто социальный инструмент, 250

используемый в соперничестве полов как социальных классов для достижения мужского преимущества.

Но в человеческом обществе разделение труда между полами не может быть полностью объяснено при помощи биологических различий. Мужчины в среднем сильнее и быстрее женщин. Но в любом обществе некоторые женщины — возможно, даже многие — бывают сильнее или быстрее, чем определенная часть мужчин. Поэтому если бы разделение труда полностью базировалось на физических показателях, мы должны были бы обнаружить некоторых женщин за занятиями, которые требуют особой силы или скорости, а некоторых мужчин — за занятиями, обычно приписываемыми «слабому полу». На самом деле такие ситуации действительно кое-где встречаются. У пуэбло-керес штата Нью-Мексико женщины участвуют в трудоемком деле, связанном с оштукатуриванием домов, тогда как пожилые мужчины присматривают за их маленькими детьми. Но примеры такого рода отнюдь не универсальны. Как правило, охотниками и воинами, а очень часто и пастухами являются мужчины, вне связи с преимуществами силы или скорости. Более того, некоторые занятия, не требующие ни большой силы, ни быстроты, в определенных культурах являются сугубо мужским делом; у пуэбло, например, ткачеством занимались почти исключительно мужчины. Поэтому нам следует искать какой-то другой фактор разделения труда между полами, помимо чисто биологических, связанных с силой и быстротой; мы должны найти социальный, или культурологический, фактор (или ряд факторов).

Мы уже оговаривали это обстоятельство, давая общую характеристику социальной функции разделения труда. Помимо технологической эффективности существует вопрос интеграции и солидарности. С точки зрения исключительно технологической эффективности, общество не становится максимально эффективным, если одни занятия предписывает женщинам, другие

— мужчинам, не сообразуясь с силой или быстротой. Но потери здесь, без сомнения, более чем компенсируются достижением социальной эффективности, возникающей вследствие разделения по полу. Мужчины и женщины составляют разные социальные классы, а также

разные биологические категории. Разделение труда по полу является способом различения социальных классов и акцентирования этих различий. Это — средство стимулировать социальную солидарность за счет того, что каждый класс делается необходим другому и дополняет его.

Как отмечал Радклифф-Браун, говоря о браке и семье у аборигенов Австралии, «мужчина без жены находится в неудовлетворительном положении, так как у него нет никого, кто регулярно

251

снабжал бы его растительной пищей, поддерживал его костер и т.д.»236 Сходным образом, по словам Лоуи, мужчина-каи на Новой Гвинее берет жену, «потому что он нуждается в женщине, которая бы делала горшки и готовила ему пищу, плела бы сети и пропалывала его

плантации, взамен чего он обеспечивал бы домохозяйство дичью и рыбой и построил жилище»237.

Но почему мужчина не может обеспечить себя растительной пищей и приготовить себе еду? Он может, конечно, но в интересах общества иметь определенную взаимозависимость между его членами; взаимозависимость означает взаимопомощь, а кооперация означает большую безопасность.

Установление одних моделей поведения (как технологических, так и обрядовых) для мужчин как класса, а других — для женщин как класса имеет, кроме того, важное значение в контексте общественного порядка и контроля, однако мы обсудим это более подробно позднее, в рубрике, посвященной этикету.

Мужчины и женщины составляют биологические классы, отличающиеся друг от друга анатомически и физиологически. Социальное разделение труда между ними основывается на биологических различиях и обусловливается ими, но до определенного, четко ограниченного предела. Мужчины и женщины составляют социальные классы, а не только биологические категории, и действующий, чисто социальный, или культурологический, фактор тоже порождает различия между полами в поведении или занятиях.

Разговор о разделении труда по полу был бы незавершенным без упоминания о евнухах и castrati, о которых уже шла речь выше (с. 244). Это мужчины, которых лишают их пола хирургическим путем. Поэтому они составляют особую половую категорию в человеческом обществе, в чем-то сходную со средним полом у некоторых видов насекомых. И они имеют особые социальные функции, играют существенную роль в общественном разделении труда вследствие своей сексуальной (или несексуальной) природы. Евнух (гр. eunouchos, охраняющий ложе) обычно относится к должностным лицам в восточных культурах; castrati

— к профессиональным мужским сопрано в Италии. Главная функция евнуха состояла в надзоре за гаремом восточного владыки; кастрация особенно подходила для этой задачи. Но из-за близости к хозяину, проистекавшей из его обязанностей, евнух часто становился доверенным лицом и советником своего господина. Как следствие, многие евнухи приобретали значительное политическое влияние и могущество. Иногда, по некоторым сведениям, они делались военачальниками и губернаторами провинций. В Египте термин «евнух» стали применять к любому придворному, независимо от того, был ли он реально castratm.

252

В Италии долгое время процветала практика кастрирования мальчиков с целью сохранить их голоса для папского хора и других музыкальных заведений. Этот обычай был осужден папой Бенедиктом XIV (1740—1758). С этого времени в церковной службе уже не было castrati, но они продолжали появляться на оперных сценах Италии вплоть до конца XIX столетия.

Начало практики кастрирования несколько туманно. Считается, что вначале появилась кастрация домашних животных, а лишение пола в применении к человеческим существам возникло уже в подражание. По-видимому, местом его возникновения стала Юго-Западная Азия, и это должно было произойти не позднее эпохи бронзового века. В наибольшей степени институт евнухов был развит в культурах Месопотамии (возможном месте своего происхождения), но процветал он также и в Персии, Греции, мусульманских культурах Африки и в Риме. В VIII в. до н.э. этот обычай был введен в Китае238.

Специалисты. Следующий пример разделения труда, возникающий в ходе социальной эволюции, имеет место в сфере ритуала; речь идет о появлении шамана как специалиста239. Шамана можно определить как человека, специализирующегося в области

сверхъестественного — в силу личностных особенностей и собственной инициативы, а не в результате отбора, обучения и общественной санкции на исполнение таких функций. Этим мы отличаем шамана от жреца, который тоже специализируется в области сверхъестественного. Шаман занимается своим делом по собственной инициативе и на свой страх и риск. Его умения и результативность действий основываются на обладании или способности манипулировать сверхъестественной силой, которой он так или иначе наделен вследствие особенностей темперамента или некоторого опыта общения со сверхъестественными силами. Человек по собственной воле может выбрать или не выбрать жреческую стезю, но в любом случае он не сможет стать жрецом без того, чтобы общество не санкционировало это или не препоручило ему такую роль. Способность жреца общаться со сверхъестественной силой приобретается только обучением у тех учителей, которых уполномочило общество; посещения со стороны сверхъестественной силы и нацеленность ею здесь не играют роли. Шаману тоже может требоваться обучение определенным приемам, но лишь как средство для выражения его собственных возможностей. Со своей стороны, у жреца нет собственных сверхъестественных возможностей; он всего лишь обучен отправлению священного обряда и умеет это делать. Шаман действует на свой страх и риск; жрец выбран и обучен обществом для выпол253

нения определенных функций. Или, попросту говоря, шаманами рождаются, а не становятся; значение может иметь их личностный сверхъестественный опыт, и то только если они обладают соответствующим темпераментом. Жрецами же определенно становятся, а не рождаются. Очевидно, что мы здесь занимаемся логическим различением функций. Этнологические реалии очень хорошо соответствуют этому логическому различению, хотя не всегда и не в полном объеме; по некоторым позициям имеет место частичное совпадение. В некоторых культурах бывает трудно сказать, является исполнитель определенной социальной роли шаманом или жрецом. Однако в большинстве случаев сделать это довольно просто. В любом случае указанные нами различия (по части инициативы, источника силы и т.п.) оказываются реальными и проливают свет на ситуацию. Далее в этой связи можно сказать, что шаманы и жрецы характерны для весьма разных уровней социальной эволюции. На низших культурных уровнях мы находим шаманов, но не жрецов. На более высоких уровнях

жрецы играют все более заметную и важную роль; шаманы же исчезают или утрачивают свое значение240.

Мы можем выделить две фундаментальные категории, связанные с приспособлением ко внешнему миру и контролем над ним: натуралистическую философию с технологией и супранатуралис-тическую философию с магическим обрядом. Все культуры используют оба типа приспособления и контроля, но в разных сочетаниях. Указанные два типа соотносятся друг с другом обратно пропорционально: чем больше объем натуралистического, реального знания, тем более эффективны средства технологического контроля, тем меньше пространство супранатурализма и связанных с ним магических приемов. И наоборот. По мере эволюции культуры натурализм в философии и технологических приемах усиливается, а супранатурализм ослабевает.

У приматов ниже уровня человека мы не находим следов веры в сверхъестественное; этот вид поведения сделался возможен только благодаря преимуществам членораздельной речи. Повидимому, правомерно предположить, что на самой ранней стадии культурного развития в поведении всех членов общества присутствовало обобщенное и расплывчатое представление о сверхъестественном. С развитием культуры, однако, то есть по мере того как язык и философия развивались как взаимодополняющие части нейро-сенсорно-мускульного опыта, философия, а равно и поведение начинали дифференцироваться. Реальную действительность стали отделять от мистической, священное от мирского. Но сначала это различение было ограничено поведением каждого индивида. Позднее оно распространилось и на общество, то есть опре254

деленные члены группы стали отличаться от других особой склонностью к деятельности мистического характера. Эти люди и были шаманами.

Шаманизм как социальный процесс, как форма разделения труда — это вопрос степени.

Человек может быть известен как шаман, его могут отличать от других из-за его специализации в магической области, но в то же время он включен в общую деятельность своих соплеменников того же пола. В сущности шаманы редко когда (а то и никогда) бывают способны обеспечить себе существование за счет одной лишь магии. Обычно из своей профессии они извлекают только меньшую часть средств к жизни. Когда культура достигает точки развития, при которой часть населения может быть освобождена от необходимости добывать себе пищу, специалистами в области сверхъестественного оказываются жрецы, а не шаманы.

Разделение труда при отправлении магических обрядов возникает из двух источников: вопервых, некоторые индивиды более квалифицированны, чем другие; во-вторых, искусство магии обретает социальную функцию, которая проявляется в социальном взаимодействии, взаимодополняющих услугах, в получении и отдаривании. Обратимся сначала к вопросу о квалификации шамана.

Общение с миром сверхъестественного по самой своей сути непостижимо. Поэтому тут требуются экстраординарные способности или по крайней мере особые качества. Эпилептические припадки, состояние транса, галлюцинации и проявления истерии составляют мистический опыт и потому в высшей степени подходят для общения со сверхъестественным миром. Сновидения во время транса интерпретируются как путешествия в страну духов, припадки и истерики — как состояния, возникающие, когда дух вселяется в тело шамана и завладевает им. Такое представление сохраняется в нашем слове «эпилепсия» (гр. epi, на; lambano, захватить). Поэтому невротические, анормальные и неуравновешенные индивиды более пригодны для занятий шаманством, чем нормальные и уравновешенные люди. По давнему наблюдению Тайлора, «во всех частях света жрецы-оракулы и предсказатели от лица семейных духов, по-видимому, в действительности телесно и духовно больные люди...»241. Позднее Лоуи так прокомментировал отклонения в личности шамана: «В Африке и в Океании, в Сибири и на Огненной Земле мы находим свидетельства того, что шаманы либо ненормальны, либо по меньшей мере способны на время впадать в анормальное душевное состояние»242. В пользу преимущества анормальности для общения со сверхъестественным миром свидетельствует еще и широко распространенная практика использования наркотиков, спиртных напитков, поста,

255

самоистязаний и уединения ради достижения временного патологического состояния, которое служит средством или условием мистического контакта. Таким образом, мы видим, что некоторые люди лучше, чем другие, годятся для роли шамана.

Некоторые мужчины более способны к охоте и к участию в войне, чем другие, тем не менее мы не сталкиваемся в племенном обществе с разделением труда среди мужчин в данных областях деятельности. Почему же тогда мы обнаруживаем его в магической практике? Ответ на этот вопрос будет трояким. Во-первых, те различия в способностях, которые выделяют из среды мужчин и женщин индивидов, особо подходящих на роль шаманов, намного очевиднее различий в способностях, требуемых для охоты или войны. Разумеется, охотники и воины различаются по своим способностям, но только с точки зрения степени; просто один из них лучше или хуже другого. Но различия в способностях и темпераменте, потребных шаману, как мы только что видели, очень часто носят качественный характер: анормальное противостоит нормальному. Одни люди слышат голоса только внешнего мира; другие слышат свои внутренние голоса. То же справедливо и для видения мира. Одни люди живут исключительно в мире реального, или подлинного, чувственного опыта; другие живут, кроме того, в мире псевдочувственного опыта. Таким образом, отчетливый разрыв часто отделяет людей, особо пригодных для роли шамана, от тех, кто для этого не годится, тогда как один воин или охотник отличается от другого просто степенью своего уменья.

Вторая причина того, почему разделение труда проявляется в общении со сверхъестественным миром прежде, чем то же самое происходит с охотой или войной, состоит в том, что в первобытных обществах каждый здоровый человек должен участвовать в производстве пищи, а также в защите и нападении; это составляет сущность выживания. Поэтому разделение труда в этих сферах невозможно. Однако оно вполне возможно в общении с миром сверхъестественного.

И третья причина — это то, что ремесло магии в очень большой степени является социальной функцией или процессом, что означает разделение труда. Шаман управляет погодой, лечит больных, помогает охотнику и рыбаку добыть пищу, оказывает помощь воину и бережет его, и т.д. Считается, что он может влиять на внешний мир. Его чары, заклинания, его обряды и атрибутика составляют своего рода технологию, так сказать, псевдотехнологию. Точно так же как охотник, воин или ремесленник вторгается во внешний мир и покоряет его, по своей воле преобразуя его с помощью орудий и оружия, шаман делает то же самое в воображении, с помощью своих атрибутов и приемов. Но этнолог, который

256

видит в ремесле шамана не более чем псевдотехнологию, нечто, основанное на ложной предпосылке, почти так же наивен, как и сам шаман. Главное и даже исключительное значение шаманизма заключено в его социальной и психологической природе. Человек, вызывающий дождь, не влияет на погоду, зато очень реально влияет на своих собратьев по племени. То же касается и всей его деятельности. Его обряды фантастичны в том, что касается внешнего мира. Но он оказывает влияние, и зачастую глубокое, на людей, их врагов, а также их друзей и родственников. И это-то влияние — реально.

Характерной ситуацией, при которой обращаются к магии, является кризис. Засуха, ураган, затмение, голод, грозящий враг, опасная болезнь - вот поводы, по которым первобытные народы обращаются за помощью к богам и к магии. Критическая ситуация — это состояние неустойчивого социального равновесия. Безопасность жизни находится под угрозой. Привычное течение событий нарушено. Мрачные предчувствия и страх могут овладеть общиной; в результате может случиться паника или наступить апатия. Критическое положение взывает к решительным действиям, но что нужно делать? Люди оказываются перед лицом дезинтеграции; общество «погибает», оставляя человека в полном ужасе перед одиночеством и бессилием, ужасе, который животные — за исключением приматов — ощущают, если их отнимают от стада, с его надежностью и поддержкой.

Тут-то шаман и выходит на передний план. Он смело шагает вперед и встречает кризис лицом к лицу. Он применяет против опасности свои могучие чары и заклинания; он подчиняет ее с помощью ритуала, фетиша и песнопения. Внешний мир движется своим естественным ходом, своим собственным путем, совершенно равнодушный к гримасам и болтовне ничтожного примата, который бросает вызов и хочет управлять ситуацией. Но зато какое воздействие оказывает маленький драматический спектакль, разыгрываемый шаманом, на его соплеменников! Он снимает напряжение, дает выход сдерживаемым эмоциям. Ритуал — это действие, а любое действие лучше, чем ничего. Шаман дает людям уверенность и смелость; к ним возвращается ощущение силы. Но более всего шаман способствует единению общины, выполняя обряд, который предназначен для всех и в котором может принять участие каждый

— если не реально, то мысленно. Равновесие восстановлено, солидарность возродилась; каждый человек вновь цел и невредим под надежной защитой общины — своего стада. В этом по преимуществу и состоит функция шамана.

Разделение труда присуще магической практике медицины. Человек может добыть себе пищу или защитить себя от врагов, но он не может совсем уж хорошо себя лечить243. Если мы принима-

257

ем магию за чистую монету, то из этого следует, что человек может сам лечить свои болезни магическими средствами, подобно тому как он может ловить рыбу себе на ужин или защищать себя от врага. Но мы были бы наивны, если бы принимали оценки и объяснения самого шамана относительно его профессии. Кроме того, если человек тяжело болен, он не в состоянии участвовать в магических обрядах.

Человек, пораженный болезнью или тяжело раненный, находится в критической ситуации. Он испытывает неуверенность, полон дурных предчувствий и опасений. Из-за болезни он изолирован от своих собратьев, от стада; узы солидарности ослаблены. Страх охватывает его; беспомощность угнетает. И здесь шаман также оказывает ценную услугу. Вновь он подходит к решению проблемы во всеоружии. Если причиной болезни были ведьмы, он их прогоняет. Он умиротворяет духов, богов и рассерженных предков. Украденные души или сердца возвращаются на свое место. Своими песнопениями, фетишами, молитвами и обрядами он

возвращает больному уверенность в себе, дает ему смелость для борьбы за возвращение к здоровью, убеждает его в успехе. Психологический эффект может быть громадным и действительно целебным.

Не последним средством шаманского арсенала является массаж. Помимо какого бы то ни было физического эффекта, который проистекает от поглаживания тела, эффект психологический может быть очень ощутимым. У приматов груминг - действие, приносящее наибольшее удовлетворение, животные других отрядов тоже любят, когда их ласкают и гладят. Телесный контакт — это способ установить духовные связи, стимулировать социальное сближение. «Наложение рук» есть физическая форма духовного взаимодействия; пожимание рук — физический механизм социальной солидарности. В кризисный момент мягкое пожатие дружеской руки может красноречивее выразить сочувствие и уверенность, нежели любые слова, которые способен произнести язык. Так и происходит с шаманом и его массажем. Этим способом он устанавливает контакт с больным, одиноким на своем ложе, и воссоединяет его с собратом. Сила лекаря или колдуна выражается, с одной стороны, в эффективности его лечения, с другой - в его способности вызывать смерть. Существует множество примеров, когда человек покорно ложился и умирал, узнав, что могущественный колдун заколдовал его244.

Шаманизм возник из общения со сверхъестественным миром. Но сделавшись самостоятельным элементом социальной структуры, шаман легко приобретает функции, уже не связанные с магией. Во многих обществах лекари играют роль объединяющих, на258

правляющих и регулирующих механизмов. Бывает, что они заботятся о соблюдении обычая и наказывают ослушников. Они могут взять на себя инициативу в организации и руководстве общинными действиями. Разумеется, в каждой данной ситуации сверхъестественные и мирские функции шамана могут сочетаться — и часто сочетаются. Но важно сознавать, что наличие чисто мирских политических функций дополняет его роль в сфере сверхъестественного. Мы увидим, как эти функции нарастают, становясь весьма важными для священнослужителей более высоких культурных уровней.

Среди социальных функций шамана следует назвать также актерскую и развлекательную. Как отмечал Дюркгейм245, ритуалы и церемонии, проводимые шаманом, часто имеют театральные и эстетические черты, которые ценятся сами по себе. Например, аборигены арктических областей Сибири и Америки часто проводят долгие зимние вечера, наблюдая шаманские представления. Фокусам с огнем и мечом у лекарей индейцев-пуэбло присущ театральный эффект, вызывающий восхищение зрителей. То же самое относится ко многим чертам австралийских тотемических церемоний: театрализация мифологических эпизодов, поразительные, искусно выполненные костюмы, разрисованные лица и тела, песнопения и танцы. Эти магические ритуалы, исполняемые под руководством алыпаджуны — шамана, возглавляющего тотемную группу, — тоже представляют собой яркие, захватывающие драматические представления.

Таким образом, мы видим, что профессиональная специализация впервые появляется в связи с искусством магии. Она появляется здесь до того, как проникает в технологические приемы и ремесла: во-первых, потому, что разделению труда способствовали различия между индивидами по темпераменту, и потому, что специализация в магии была возможна еще до того, как она могла сказаться на области технологии; во-вторых, потому, что шаманизм, в сущности (хотя это и не согласуется с представлениями аборигенов), целиком и полностью социальный процесс, а охота, рыбная ловля, военные действия и обработка продуктов — процессы в первую очередь технологические, и только во вторую — социальные по своему характеру. Шаманизм как социальный процесс не только мог быть, но и должен был быть с самого начала разделением труда, в то время как специализация в рамках технологии могла появиться только на определенных, относительно высоких стадиях культурного развития. На более высоких уровнях культурного развития, в частности в гражданском обществе, мы увидим, что жрец занимает место шамана, осуществляя при этом все те же функции.

259

Профессиональные классы. Между появлением шамана как специалиста и возникновением металлургии мы видим сравнительно небольшое разделение труда в рамках технологии.

Разумеется, то здесь, то там встречаются зачаточные и даже в некоторой степени развитые формы специализированного ремесла. В некоторых обществах можно видеть нескольких человек, специализирующихся на изготовлении стрел, изделий из бусин либо птичьих перьев или чего-либо еще. В Полинезии имелись специалисты — резчики по дереву, строители каноэ и домов, татуировщики и изготовители тесел. Эти люди получали приглашения от других, кто платил им за работу «подарком» в виде еды, одежды или еще чего-либо ценного. Повидимому, большинство этих специалистов лишь меньшую часть своего времени посвящали работе на заказ, хотя несколько прославленных резчиков или татуировщиков могли быть заняты этим подавляющую часть своего времени. Кроме того, в Полинезии существовала тенденция к наследованию определенного ремесла. Таким образом, в обществах, организованных на основе родства, мы обнаруживаем зачатки специализированных ремесел, которые, однако, развились лишь в незначительной мере.

Однако, до тех пор пока навыки поддержания существования или, точнее, производительность человеческого труда при производстве пищи не достигнут уровня, при котором нескольких или значительную часть здоровых членов общества можно отвлечь от производства пищи, до той поры формирование групп или классов специализированных ремесленников оказывается невозможным. Но когда это время наступает, общество уже начинает переходить от отношений родства как базы своей организации — к отношениям собственности, а в процессе становления оказывается новый тип экономической организации.

Вэту эпоху первым истинным специалистом становится металлург; другие и более древние ремесла, такие как ткачество, обработка камня, резьба по дереву и т.д., вскоре также становятся независимыми ремеслами. Короче говоря, до «земледельческой революции», до развития городов в рамках технологии существовало относительно незначительное разделение труда. После наступления этого рубежа дифференциация социальной структуры и специализация функций в рамках технологии была стремительной и широкой. Мы вернемся к этому сюжету в одной из последующих глав.

Ранг. Многие, если не большинство обществ первобытных народов, то есть те, что основывались на узах родства, характеризуются равенством статусов своих членов. Однако в некоторых из них превалирует неравенство. Из всех социальных систем, осно260

ванных на родстве, общества Полинезии и Северо-Западного побережья Америки, возможно, являются наиболее ярким примеро\ социального неравенства. Здесь имеются три класса, именуемые как правило, «знать», «простолюдины» и «рабы». Но эти терминь вводят в

заблуждение, ведут к путанице и ненадежным выводам Существует тенденция приравнивать так называемую знать и рабов в данных культурах к классам, носящим те же названия в европейских культурах. Черты сходства тут, разумеется, есть. Но этс сходство вполне поверхностное, в то время как имеется глубокое и фундаментальное отличие между классовой структурой Полинезии или Северо-Западного побережья, с одной стороны, и похожими классами в Европе — с другой.

Классовая система Полинезии и Северо-Западной Америки напоминала европейскую в том, что касается установок, эмоций и общественных обрядов. Представители знати в обоих типах культур, первобытной и эпохи нового времени, обладали высоким социальным статусом, с ними обращались почтительно, их отличали особые знаки, отделяли от остальных особые обряды и т.д. Так называемые рабы в Полинезии и на Северо-Западном побережье, подобно настоящим рабам в Европе или в Соединенных Штатах, имели вполне определенный низкий статус. Короче говоря, в том, что касалось ритуала и знаков отличия в сфере социальных взаимоотношений между знатью и рабами, классовая система у этих дописьменных народов напоминает европейскую систему эпохи нового времени. Или же можно сказать, что они напоминают друг друга по форме. Однако когда мы обращаемся к содержанию, к той основе, на которой покоится классовая система, мы видим фундаментальное различие.

Вевропейской культуре система классов базировалась на отношениях собственности. Знатный человек был землевладельцем, а крепостной был прикреплен к земле. Отношения между знатным и крепостным или между хозяином и рабом были отношениями политической власти и экономической эксплуатации, подкрепленными, разумеется, военной силой. Это было такое общественное устройство, при котором один класс мог жить за счет труда другого.

В Полинезии и на Северо-Западном побережье было иначе. Здесь «рабы» были по большей части военнопленными. На войне жизнь побежденного принадлежит победителю; побежденный может быть сразу убит, порабощен, поставлен в зависимое положение, обложен данью или судим за «военные преступления». Некоторые первобытные народы брали пленных на войне. Бывало, что их забирали с собой, чтобы дома умертвить посредством длительных и изощренных пыток, что было в обычае у ирокезов и других восточных индейских племен; или же их могли

261

держать где-то поблизости от деревни в качестве постоянных военнопленных, использовать для черной работы и относиться к ним с презрением. Вновь и вновь в литературе встречается обозначение этих людей как «рабов», и даже был сделан вывод, что «первобытное общество

не было демократичным, а характеризовалось широким распространением института рабства»246.

Действительно, рабы, которых рассматривали как «людей, являющихся движимым имуществом», существовали в некоторых дописьменных культурных системах. Но это либо культуры, которые явно эволюционировали вне родства как основы племенной организации и уже развили ряд черт политического устройства, как в случае с некоторыми африканскими нациями, либо это общества, включившиеся в работорговлю, начатую и проводимую более высокой культурой, как это происходило кое-где на Северо-Западном побережье, на Лусоне и опять же в некоторых частях Африки. Но называть «рабами» пленных, захваченных в войнах между племенами, построенными на базе родства, означает смешивать две совершенно разные социальные категории.

Во многих случаях в первобытном обществе военнопленных — если не забирали для пыток - включали в состав племени через посредство усыновления или брака, и вследствие этого их дети становились свободными. Однако в других культурах, таких как культуры Полинезии и Северо-Западного побережья, пленные считались низшим социальным сословием, браки с представителями которого были запрещены или презирались. Им также предназначалась черная работа, хотя они не были в этом отношении одиноки. Их можно было убить по воле их хозяев, поскольку они потеряли право на жизнь в момент пленения. Именно на этих людей чаще всего ссылались в подтверждение того, что «рабство» широко распространено в первобытном обществе.

Но это так называемое рабство фундаментально отличается от владения людьми как движимым имуществом в западной цивилизации. «Рабство у ифугао, — говорит Бартон, — ничего общего не имело с рабством, которое существовало у нашего и других народов ...

[курсив мой.— Л.У.]»247. Херсковиц говорит нам, что «рабство... широко распространено в первобытных обществах», но добавляет, что «оно редко являло собой тип института, каким рабство сделалось в западном мире в историческое время»248. Описания жизни «рабов» в первобытных обществах ясно показывают, что они совершенно не сравнимы с людьми как движимым имуществом в западной культуре нового времени. В целом они во многом жили так же, как их хозяева — вожди и «знать». Они часто жили в том же доме, выполняли ту же работу и ели ту же еду. «Отношения между... [рабами] и их хозяевами» у маори были, со262

гласно Ферту, «легкими и приятными». Они «делали черную работу, но были хорошо накормлены и имели кров»249.

Согласно Гольденвейзеру, ученику Боаса (крупного специалиста по культурам СевероЗападного побережья), у тлинкитов и хайда «экономическое положение и каждодневная жизнь [раба] не многим отличались от жизни его владельца. Рабы жили в домах вместе со всеми, ели с ними, работали, охотились и воевали рука об руку с остальными. Только в тех случаях, когда дело касалось социального престижа и права участвовать в церемониях, неравноправие рабов становилось заметным [курсив мой.— Л.У.]»25й. Виола Гарфилд похожую оценку дает «рабству» у цимшиан251.

В племенах Северной Калифорнии «рабы» скорее играли роль объекта престижа, нежели политической зависимости и экономической эксплуатации. У толова и тутутни, как сообщает Кора Дю Буа, «рабов не захватывали на войне, ими становились из-за неуплаты долгов». Но «в долги можно было влезть только в сфере престижной экономики», то есть в результате

ритуала социального общения, а не в силу подчинения и эксплуатации. «Раб» не был «источником дохода. Его статус приблизительно соответствовал положению бедного родственника. На деле рабство было почти что формой усыновления». Фактически, говорит Дю Буа, «применять термин 'раб' по отношению к таким людям... совершенно неправильно»252. «Рабство» опять в конце концов оказывается не рабством.

Было бы уместно напомнить в этой связи, что как в Полинезии, так и на Северо-Западном побережье огромное значение придается рангу, как мы уже видели, рассматривая вопрос об ам-билатеральных линиджах. Те, кто по прямой линии наследования ближе всех находится к благородному предку, имеют наивысший статус, или ранг; те, кто отстоит дальше, соответственно имеют более низкий статус. Таким образом, военнопленные легко вписываются в модель социального неравенства. Ранг — это, конечно, вопрос сопоставления статусов; никто не может быть королем, не имея подданных. Класс великих вождей, или знати, непременно подразумевает и массу простолюдинов. К тому же класс рабов служит подчеркиванию статуса вождей и знати. И мы видим, что рабы в Полинезии и на СевероЗападном побережье играют именно эту роль; они способствуют утверждению социального положения своих хозяев. Внеэкономический характер института «рабства» становится очевидным, когда, например, вождь квакиютлей убивает раба просто ради демонстрации своего высокого статуса. Если бы эти рабы были «машинами, создающими собственность» (пользуясь термином Моргана) и если бы статус знатного лица зависел от эксплуатации крепостных или рабов, как

263

это было в европейской культуре, то он понизил бы свой статус, убив раба, поскольку его богатство и власть (а следовательно, и его социальное положение) тем самым уменьшились бы. Интерпретируя ранг и класс в Полинезии, Лоуи исключает утилитарные и экономические факторы, а указывает на их мифологический и ритуальный характер253. Существование «настоящего экономического рабства у аборигенов Америки сомнительно», говорит Стьюард254, и мы сказали бы то же самое применительно к Полинезии. Представленные на тихоокеанских островах и Северо-Западном побережье социальные слои, которые определялись в терминах происхождения от мифических богов и легендарных героев, были частями хорошо разработанной социальной игры, бытовавшей в этих регионах. «Рабы», «знать» и «простолюдины» были в этой игре игроками или командами игроков.

Говорить о социальной системе маори или квакиютлей как об «игре» — не значит говорить, что она была задумана и устроена по их собственному выбору или свободной воле или что она обусловливалась возможностями человеческого организма (как в случае с правилами игры в пинокл или футбол), а не факторами внешней среды. Социальные системы этих племен, как и любых других, представляли собой образ жизни, тесно связанный с тем, как они технологически приспособились к своей среде обитания и каким образом их отношения с соседями находили отражение в технологии. Иначе говоря, социальная организация здесь, как и везде, является функцией способа жизнеобеспечения, а также защиты и нападения. Тем не менее многое в их социальной жизни происходило в соответствии с определенными законами, наподобие игр по правилам. Приведем следующие примеры, представленные Раймондом Фертом. Лица определенного ранга не могут питаться самостоятельно; черновая работа по приготовлению еды и подаче ее на стол должна делаться людьми низкого статуса. У рабов не было tapu, и вследствие этого они наилучшим образом подходили для подобной деятельности. «Можно предположить, что вождь, будучи окружен едой, тем не менее умер бы от голода, если бы у него под рукой не оказалось раба». В случае племенной войны одна из сторон захватывала женщин и рабов другой стороны. «Воины последней, лишившись всех, кто мог их накормить, были вынуждены просить о мире»255. Во многом сходный дух, или принцип, отмечается в некоторых культурах Северо-Западного побережья, где только свободным мужчинам и женщинам разрешалось иметь искусственно деформированную голову; рабам в таком знаке отличия было отказано.

Классы, основанные на статусных различиях и делящие общество на высшие и низшие слои, сравнительно редки в первобыт264

ном обществе. Только тогда, когда родство перестает быть основой социальных систем и

появляется общество, базирующееся на отношениях собственности и территориальных различиях, возникают истинные классы, которые зиждятся на господстве и подчинении. С приходом гражданского общества статусные классы становятся заметным явлением и играют первостепенную роль в социальной жизни.

Особые структуры

Под особой структурой мы подразумеваем структуру с особой функцией внутри социокультурной системы. Сумма классов или сегментов общества точно соответствует обществу в целом; общество как целое подразделяется, на ряд классов или сегментов без остатка. Но особая структура — это всего лишь часть социального целого, отличающаяся структурно и функционально; сумма особых структур не равна обществу в целом. В биологических системах особую структуру представляют собой сердце или желудок. В социокультурных системах особые структуры — это шаманы, вожди, короли, парламенты, полиция. В обществах, базирующихся на узах родства, число таких структур невелико, а их развитие относительно слабо. Только на более высоких уровнях культурного развития, особенно в культурах, созданных «земледельческой революцией», и в более поздних системах «топливной эры» специализированные механизмы социальной интеграции и контроля становятся многочисленными или играют видную роль в социальной жизни. Поскольку значение особых структур зиждется на их координирующих, интегрирующих, направляющих

ирегулирующих функциях, мы поговорим о них в главе, посвященной социальному контролю

иинтеграции, а не здесь, где речь идет о социальной структуре, или анатомии.

В этой главе мы рассмотрели те аспекты первобытных социокультурных систем, которые Герберт Спенсер любил называть «морфологией и физиологией», то есть структуру и функционирование присущих человеку социальных систем. Мы проследили за этими аспектами в эволюционной перспективе, а также во вневременном контексте.

Мы рассмотрели разновидности социальных сегментов, обнаруживаемых на разных стадиях культурного развития: семьи, ли-ниджи, кланы и «половины», а также так называемые австралийские брачные классы, или секции, - и попытались показать, как они возникли и как функционируют в системе, представляющей собой целое. При рассмотрении процесса сегментации мы обна265

ружили важный принцип: сегменты являются, с одной стороны, способом получения более крупных образований, а с другой стороны, способом усиления внутренней спаянности, или социальной солидарности.

Мы рассмотрели разного рода классы, существующие в первобытном обществе. Мы выявили основания, на которых они покоятся, и термины, которыми их выделяют и обозначают. Были рассмотрены также формы отношений классов между собой.

Было введено понятие особой структуры. Но поскольку такие структуры имеют почти исключительно функции интеграции, регулирования и контроля, мы откладываем разговор о них до следующей главы.

Става 8

Интеграция, регулирование и контроль в социальных системах

Общество есть нечто большее, чем совокупность индивидов; это организация, система. Не часть системы, а законченное автономное целое. Поэтому мы называем племя или нацию обществом, а клан, гильдию ремесленников или класс знати — только частью общества.

Общество, или социальная система, состоит из частей: индивидов, сегментов, классов и т.д., каждый из которых соотносится со всеми остальными, причем отношение одной части к другой обусловливается отношением отдельной части к целому. Общества могут быть у людей или у других приматов, они могут быть большими или маленькими, слабо или хорошо интегрированными. В структурном отношении они могут быть однородными или весьма дифференцированными, в функциональном - специализированными или неспециализированными. Понятие общества охватывает поэтому все царство живых существ, как растения, так и животных, и все социальные системы, от простейших — таких, как колонии одноклеточных — до самой сложной на сегодняшний (или завтрашний) день цивилизации в мире.