Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Философская антропология. Человек многомерный. Учебное пособие студентов вузов

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
5. Человек политический
Права человека становятся в конструировании «человека поли­тического» важнейшим звеном, поскольку адекватно передают суть механизмов инклюзивно-эксклюзивного процесса и посредниче­скую роль публичной политики. Почему права играют такую роль? (1) Они коренятся в жизненных сферах, «сетях доверия» и осозна­ются как человеческое достоинство, неинституциональный элемент, выраженный жизнесферными идентичностями. (2) Они принимают институциональную форму (нормы права), включенную в систему законодательства и властного правоприменения с помощью юриди­ческих и административных процедур, т.е. имеют отношение и к государственной власти. (3) Они воспринимаются в форме состоя­ния политико-правовой защищенности людей через механизмы представления, реализации, охраны, защиты (без этого они будут просто декларативными) и включаются как звено в публичную по­литику. Это состояние передается как политико-правовые стратегии приватизма, солидаризма, эгалитаризма и глобализма, означающие участие в политическом посредничестве между жизненными сфера­ми и государственной властью. Эта трехзвенная структура прав че­ловека наиболее адекватно передает суть конструирования «челове­ка политического».
131
5.5. Структура
«человека политического»
Представленная выше трехзвенность прав человека помогает связать в конструкте «человек политический» два среза (плана). С одной стороны, «горизонтальный» («сетевой») срез: предполитическое человеческое достоинство, выраженное жизнесферными идентичностями — тер­риториальной, естественной, культурной, агентной (рис. 5.1). С другой — «вертикальный» (политический) срез: субъектность лю­дей, реализующих свои интересы, защищающих права благодаря сочетанию различных механизмов: индивидуальных (приватных), групповых (коллективных), общественно-государственных (нацио­нальных), глобальных (международных). Это предполагает поддер­жание систем межличностных, групповых, общегосударственных, международных солидарностей.
Теперь мы можем перейти к наглядному отражению искомого конструкта. В характеристике посреднической роли конструкта «че­ловек политический» необходимо показать возможности поддержа­ния человеческого достоинства в жизненных сферах. Здесь поможет презентация многомерного понятия «права человека» с помощью «идентификационной сети». Изображение жизнесферных идентично-
132
Философская антропология
стей не расчленяют достоинство человека, но подчеркивают его грани, многосферность самоорганизации людей и системы интеграции.
Рисунок 5.1 показывает, как, предполитическое достоинство че­ловека — существа территориального, естественного, духовного, агентного — приобретает жизнесферное содержание в виде прав.
—————АГЕНТНО-ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ПРАВА——————
АГЕНТНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
————————-ДУХОВНО-КУЛЬТУРНЫЕ ПРАВА——————————
ДУХОВНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
————ЕСТЕСТВЕННО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ПРАВА—————
ЕСТЕСТВЕННАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
- — — ПРОСТРАНСТВЕННО-ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ПРАВА — —
ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
Ðèñ. 5.1. Предполитическое достоинство,
жизнесферные идентичности и права21
Но это один план (срез) «идентификационной сети», показы­вающий предполитические, неинституциональные основы презен­тации прав человека без учета того, как институционализируются предпосылки прав человека в публичной политике, ее посредниче­ских стратегиях. Эти стратегии складываются в политическом про­странствое взаимодействия механизмов, реализующих права и ин­тересы. Назовем эти стратегии условно приватизм, солидаризм, эга- литаризм, глобализм (рис. 5.2). Они учитывают реалии публичной политики, уровни субъектности, способы и формы интеграции ин­тересов, охраны и защиты прав — приватные (индивидуальные), солидарные (корпоративные, групповые), эгалитарные, т.е. поддер­живающие равенство (равноправие) для всех (общественно­государственные), глобальные (международные).
Глобализм Эгалитаризм Солидаризм Приватизм
Ðèñ. 5.2. Стратегии реализации интересов,
охраны и защиты прав в публичной политике
5. Человек политический
В чем суть этих стратегий? Человек, включаясь в политическую жизнь, может реализовать права и защищать себя, противостоять эксклюзиям самостоятельно, надеясь на себя и близких, или прибе­гать к помощи механизмов групповых, организационных («сети до­верия», объединения, партии, центры публичной политики), а так­же через общественно-государственные (обращение в прокуратуру, суд, общественную палату) и международно-правовые механизмы (нормы и организации: Европейский суд по правам человека, орга­низации «Репортеры без границ», международные фонды и т.д.).
Эти способы и формы участия — плацдармы посредничества и взаимовлияния государства, гражданского общества и жизненных сфер, что выявляется при толковании норм Конституции, законо­дательства, государственных и партийных программ, общественных объединений. В частности, понятие «конституционные права» — выражение политического посредничества, ориентир идентифика­ции граждан с государством. Так власть, с помощью публичной по­литики, постоянно «приземляясь» на жизнесферную «почву», вос­принимая импульсы территории, населения, культуры, труда, сле­дует конституционным правам, обрастает институтами социального правового государства.
Здесь (см. рис. 5.2) поворот анализа жизнесферного достоинства и прав человека уже через второй план (срез) применяемой нами «идентификационной сети» — стратегии политики, способы реали­зации интересов, охраны и защиты прав, отражающие в том числе уровень субъектной апелляции к государству. Все права, классифи­цированные нами выше с помощью «горизонтальной» (сетевой) идентификации (см. рис. 5.1), неизбежно институционализируются и дифференцируются по своему способу представления, охраны и защиты (см. рис. 5.2), обращаясь к уровню индивида, коллектива, государства, мирового сообщества.
«Идентификационная сеть» (рис. 5.3) раскрывает наложение на структуру предполитического человеческого достоинства стратегий публичной политики и государства, обеспечивающих определенные гарантии реализации, охраны и защиты прав. Такие гарантии не в состоянии дать только гражданское общество без взаимовлияния с социальным правовым государством. Стремления человека в граж­данском обществе должны получать гарантированную политико­правовую поддержку, которая становится государственной. «Верти­кальный» срез конструкта отражает субъектность людей, реализую­щих свои интересы, охраняющих и защищающих права, поддержи­вающих гарантии управляемости и справедливости общества с по­мощью политико-правовых стратегий.
133
134
çì ðèçì ðèçì çì
Агентная идентичность
Агентно-профессиональные права
ëè òà äà òè
Духовная идентичность
Духовно-культурные права
áà ëè ëè âà
Естественная идентичность
Естественно-антропологические права
ãëî ýãà ñî ïðè
Территориальная идентичность
Пространственно-территориальные права
Философская антропология
Ðèñ. 5.3. «Идентификационная сеть» (пересечение политико-правовых
стратегий с предполитическим человеческим достоинством)
— глобализация
— эгалитаризм
— солидаризм
— приватизм
22
Рисунок 5.3 отражает, как с помощью публичной политики, вклю­чающей законодательство, договорные, судебные, административные механизмы реализации, охраны и защиты, жизнесферные права чело­века систематизируются социальным правовым государством и приоб­ретают политико-правовое состояние (конституционные права). «Идентификационная сеть» показывает, что пред-политическое чело­веческое достоинство включается в систему охраняемых государством прав человека (конституционных прав). Срезы идентичностей и стра­тегий публичной политики по существу перелагают на политико­правовой язык понятие справедливости и состоятельности государства. Их сочетание обусловливает динамизм гражданского общества и соци­ального правового государства и порождаемой в таком взаимодействии конструкции «человека политического».
Подводя итоги, выделим еще раз основные характеристики в конструкте «человек политический»: (а) предполитическое (сетевое)
5. Человек политический
135
достоинство человека, зарождающееся в жизненных сферах и вы­раженное в идентичностях (территориальной, естественной, духов­ной, агентной) и неинституционализированных правах человека; (б) сочетание субъектности на индивидуальном, групповом, обще­ственно-государственном, глобальном уровнях, позволяющее ис­пользовать соответствующие механизмы реализации интересов, ох­раны и защиты прав; (в) посреднические стратегии публичной по­литики: приватизм, солидаризм, эгалитаризм, глобализм, позво­ляющие сочетать самостоятельность и защищенность людей и орга­низаций.
Если же говорить о конструировании реальных субъектов пуб­личной политики, то для них должно быть характерно: (а) сочета­ние гражданской идентификации с государством и включенности в демократическое участие; (б) ориентация на защиту прав человека и выполнение обязанностей члена общества (гражданина государст­ва); (в) интеграция в инклюзивно-эксклюзивный процесс общества (производство и распределение благ, закрепление прав и обязанностей).
Примечания
1. Ñì.: Баталов Э.Я. Политическое — «слишком человеческое» //
Полис. 1995. ¹ 5. С. 14
2. Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства
церковного и гражданского // Гоббс Т. Избранные произведе­ния: В 2 т. Т. 2. М., 1964. С. 197.
3. Ñì.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реаль-
ности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1996. С. 33—36.
4. Фукуяма Фр. Конец истории и последний человек. М.: АСТ,
2004. Ñ. 6.
5. Êàìþ À. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусст-
во. М.: Политиздат, 1990. С. 32.
6. Dahl R. On Democracy. New Haven: Yale University Press. 2005. P.
37—38.
7. Гудков Л.Д. «Советский человек» в социологии Юрия Левады //
Общественные науки. 2007. ¹ 6. С. 22.
8. Ñì.: Nadel S.F. The Foundations of Social Anthropology. 1951. Ð.
184, 141.
9. Ñì.: Баландье Ж. Политическая антропология. М., 1995. С. 34.
10. Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М.: Акаде-
ìèÿ, 1995. Ñ. 96.
11. Это актив массового общества, люди, готовые обсуждать про­блемы, высказываться по общественно значимым вопросам, осуществлять критику и контроль «снизу» (см.: Ноэль-
136
Нойман Э. Общественное мнение. Открытие спирали молчания. М., 1996. С. 101).
12. Хабермас Ю. Указ. соч. С. 96.
13. Журавский А.В. Глобализация и столкновение идентичностей. М.: Кнорус, 2003. С. 15.
14. Linz J., Stepan A. Problems of Democratic Transition and Democra­tisation. Southern Europe, South America, and Post-Communist Europe. Baltimore, London, 1996.
15. Значение «governmentality» близко к понятию публичной управ- ляемости общества (см., в частности: Gunn S. From Hegemony to Governmentality: Changing Conceptions of Power in Social History // Journal of Social History. Volume 39. Spring 2006. Issue 3).
16. Число таких центров в мире возросло до 5 тыс. Исследователи отмечают, что они должны выполнять функцию медиаторов, посредников, обеспечивающих конструктивное взаимодействие гражданских структур, академических центров и власти, при­влечение активистов, экспертов к решению общественно зна­чимых задач (см.: «Фабрики мысли» и центры публичной поли- тики: международный и первый российский опыт / Под ред. А.Ю. Сунгурова. СПб.: Норма, 2002; Горный М.Б. Центры пуб­личной политики в конце ХХ — начале ХХI в. // Публичное пространство, гражданское общество и власть. М.: РОССПЭН,
2008).
17. Ñì.: Ильин М.В. Формула государственности // Полития. Ана­лиз. Хроника. Прогноз. 2008. ¹ 3 (50). С. 74—76.
18. Тилли Ч. Демократия. М.: Институт общественного проектиро- вания, 2007. С. 165—67.
19. Ñì: Бережнов А.Г. Права личности: некоторые вопросы теории. М.: Изд-во МГУ, 1991.
20. Ñì.: Общая теория прав человека / Отв. ред. Е.А. Лукашева. М.: Норма, 1996.
21. См. подробнее: Капицын В.М. Права человека и механизмы их защиты. М.: Юркнига, 2003.
22. Ñì.: Капицын В.М. Цивилизационная идентичность России в глобальном контексте // Национальная идентичность и демо­графический кризис. М.: Научный эксперт, 2007. С. 463.
Философская антропология
----------------------------------------------------
Глава 6
Человек в юридической антропологии
6.1. Рождение права из духа трагического
Закон встречает человека уже в самый момент его рождения и со­провождает в течение всей его жизни (принимая на себя опреде­ленные юридические хлопоты даже после смерти своего подопечно­го). Отношения человека с законом неоднозначны и противоречи­вы: закон охраняет человека, регламентирует все моменты его жиз­ни и деятельности, но он же карает его, иногда лишая самого доро­гого — жизни. Договор и кара составляют две главные составляю­щие закона, подчеркнуто выделяющиеся в правовой сфере при всем многообразии наполняющих ее форм. Все сакрализованные проце­дуры, в которых проявляет себя закон, вращаются вокруг двух этих главных институций; вся драматургия закона строится на выделе­нии и артикулировании этих основных юридических аспектов. От­ношения человека с законом метафизически трагедийны — закон по сути господствует над индивидом, предписывая ему конкретные формы существования и мышления. Он одновременно императивен и трансцендентен в своем отношению к человеку. Закон ясно вы­ражен и в то же время невидим. Он определен, но анонимен. Цели и замыслы закона могут не совпадать с субъективными целями ин­дивида, однако этот индивид должен беспрекословно подчиняться его целям. Свободная воля человека ломается и подчиняется воле закона, за которым стоит так и неразличимый до конца законода­тель, столь же анонимный и безликий, как и сам закон. Закону яв­но недостаточно направить индивида по верному пути, ему необхо­димо полное господство над индивидом. Он диктует человеку такой стиль индивидуального и социального поведения, который полагает необходимым. И поскольку по своей природе закон всегда консер­вативен, то он занимается прежде всего тем, что сдерживает, огра­ничивает и подавляет индивидуальные импульсы свободной воли, заключая ее в тесные рамки своей регламентации.
Антиномия закона и свободы кажется трагически неизбывной. И в этом трагическом противостоянии рождается ощущение пол­ной безысходности, заставляющее человека обращаться к трансцен­дентному, по своему уровню более высокому и качественному, чем слепая и жестокая трансцендентность закона. Испанский писатель
138
Мигель Унамуно в книге «О трагическом чувстве жизни» элементов антиномии — закону или благодати, — и, избрав либо рационали­зированную и узаконенную «теологической адвокатурой» веру, либо слепую и нерассуждающую веру простых людей, принять обе ипо­стаси веры для того, чтобы сохранить ее целостность
Âåðà, как и всякое священное, приобретает свою власть над че­ловеком, когда она воспринимается и переживается тотально, пол­ностью поглощая человека. Вера — это первое основание для чело­веческого восприятия закона, для формирования правового созна­ния. Человек должен верить, что закон справедлив, и только тогда закон действует. Сомнение же в его истинности ведет к краху зако­на. Тогда он гласит, но не работает.
Архаический закон всегда божественного происхождения (не договорного и не административно-волюнтарного). Императив­ность такого закона закрепляется божественным авторитетом. И божество, принимающее на себя роль законодателя, делает и сам закон столь же персонифицированным. В его нормах явно просле­живаются все его пристрастия, аффектации, даже ошибки и заблу­ждения, он становится активным участником драмы, одни акты которой разворачиваются на небесах, а другие — на земле. С по­мощью закона божество карает человека, нарушающего предписан­ные нормы, оставляя при этом ему определенную сферу поведенче­ской и духовной свободы, которая только и может обеспечить ему экзистенциальную динамику его существования: человек одновре­менно свободен и подчинен. Сутью его индивидуального существо­вания является свобода, однако божественный закон не позволяет ей выходить за предписанные пределы. И в этом конфликте благо- äàòü уверенно принимает сторону закона. И тогда свобода оказыва­ется противопоставленной им обоим.
В этом заключается сущность трагического восприятия закона, столь ярко выразившаяся ранее всего в форме древних мистериаль­ных трагедий. Архаическая аттическая трагедия составляла часть древнего дионисова культа, однако отдана она была не богам, а ге­роям. Ведь и трагическое действие также являлось священным дей­ствием, хотя находилось совершенно на иной ступени святости по сравнению с мистериями и не обладало такой значительностью, как изображение тайны богов. Будучи служением Дионису, трагедия была одновременно и культом и обрядом, неким героическим эпо­сом возвращающимся к своему истоку — поминальному обряду. Дионисийское начало, антиномичное по своей природе, может быть многообразно описано и формально определено, однако адек­ватно раскрывается только в самом переживании. В его культе па-
Философская антропология
1
.
6. Человек в юридической антропологии
139
радоксальным образом объединяются жрец и жертва, и сущее здесь переливается за край явлений. По словам Ницше, греки были «пес­симистами» именно от полноты своей жизненности, их любовь к трагическому питалась силой, переливающейся через край. И Дио­нис был символом этого изобилия и чрезмерности, этого исступле­ния от наплыва живых энергий. Сам будучи одновременно богом небесным и подземным, он становится как вдохновителем пафоса, так и его разрушителем. Таким образом рождалась новая религия, религия очистительных общих действий и таинств, подготавливав­шая почву для позднейших мистерий. (Вячеслав Иванов полагал, что именно орфики поставили себе целью преобразовать народные обрядовые действа в мистерию, а уже позже в Афинах сформиро­вался некий коррелят элевсинской священной драмы, изображав­шей дела богов и героев в трагических действиях, которые испол­нялись уже не круговым, как прежде, но четырехугольным, как в
2
мистериях, хором, с богослужебной торжественностью.)
Дионисийское начало, стихийное и иррациональное, олицетво­ряло собой в трагедиях темную сторону жизни, непредсказуемую и уже в силу этого противозаконную (ведь закон не предусматривает существования всех его нюансов и разветвлений). Древний закон, ассоциированный с порядком и традицией, находился в компетен­ции другого божества, разумного и рационального, каким был Аполлон. Ницше в «Рождении трагедии», противопоставляя светло­го и рассудочного Аполлона мрачному и экстатическому Дионису, все же отдавал предпочтение второму как родоначальнику трагедии. Греки преклонялись перед Дионисом и страшились его. Еще Еври­пид напоминал им, что в мире кроме очевидностей есть некая тай­ная, подземная реальность, о которой люди не задумываются. Это область бога, чью власть следовало бы призывать не только во дни празднеств
3
. Форма господства Аполлона — это порядок, мера, сдержанность, рациональность. Господство же, которое олицетво­ряет Дионис, — это хаос, стихия, мрак, необузданная жестокость и опьянение этой жестокостью.
В древней и все еще (или уже) мистериальной трагедии силы хаоса и порядка сталкиваются в непримиримой борьбе, выступая здесь как нечто данное и извечное, находящееся по ту сторону доб­ра и зла. В древней трагедии действуют хаос, эрос, танатос, но пока еще не этос: даже сам закон выступает здесь не как морально­юридическая категория и явление, а как явление космическое. Гос­подство как таковое проявляется в виде рока, судьбы, таинственных сил, подчиняющих себе и отдельного человека, и всю общину. За­кон выступает из тьмы хаоса, наваливаясь на человека, всей своей
140
Философская антропология
мощью, и это еще не «закон — правопорядок» Аполлона, это сти­хийная сила Диониса. Поэтому именно стихийное и иррациональ­ное составляли самую суть трагедии, в ней чрезмерность и непред­сказуемость стихии теснят определенность упорядоченности, за­ставляя сам закон обороняться. Здесь эксистенция атакует идеал. И хотя запрет и закон подвергаются давлению со стороны справед­ливости (этого качественно нового этоса, постепенно проникающе­го в полисную среду), все же именно стихийная сила кажется более мощным и неотвратимым фактором.
В трагедии выражалась та борьба, которую вели стихия и порядок и в которой последнему отнюдь не всегда удавалось одерживать победу. Как отметил Карл Хюбнер, эсхиловские мифы отражали ситуацию на­пряженного противостояния властвующих в классическую эпоху «олим­пийских богов и хтонических сил, вернувшихся из далекого прошлого при помощи стихийного насилия. Это и есть тот контекст, в котором по
4
Эсхилу случается трагедия»
: силы хаоса, штурмующие полисные по­рядки, вместе с этим несли в себе новые представления о божестве, превращая процесс борьбы стихии и порядка в противостояние божест­венных сил разной направленности. Трагический конфликт порождал новые порядки, где действовали теперь уже новые законы. В трагиче­ском действе эти процессы находили свое символическое выражение. Так, в трагедиях Эсхила конфликт символизировал не что иное, как основание тех или иных городов, а смиренному хору Эвменидов в кон­це трилогии противостоял уже другой хор, в котором находил свое вы­ражение сам город в целом, счастливый уже тем, что сохранил справед­ливость, заложенную в его основании. У Софокла же конфликт проти­вопоставлял души людей, но только для того, чтобы в этом столкнове­нии индивид уступил более высокому закону, который он сам же в себе
5
и несет
. Тем самым внутри потока темных хтонических сил, заливаю­щего человеческий мир, начинал просвечивать уже совсем новый, не «олимпийский» и апполонически божественный, а вполне человеческий и социальный, полисный этос, призванный обеспечить совсем другой порядок, подобный космическому, но не совпадающий с ним.
Соответствующим образом формировались структуры властво­вания и законодательств, требующие для себя не только веры, но еще и понимания. «Знание — сила» появляется в политическом континиуме Древнего мира как обязательная для оформления гос­подства связка, как пара с большим будущим, создающаяся для ис­тории нового политического героя.
Юлия Кристева, анализируя кратологическую ситуацию в мифе о царе Эдипе, подчеркивает трагический дуализм, созданный про­тивостоянием закона-запрета и идеала, которым вдохновляется ге-