Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философская антропология. Человек многомерный. Учебное пособие студентов вузов
.pdf
5. Человек политический
Права человека становятся в конструировании «человека политического» важнейшим звеном, поскольку адекватно передают суть
механизмов инклюзивно-эксклюзивного процесса и посредническую роль публичной политики. Почему права играют такую роль?
(1) Они коренятся в жизненных сферах, «сетях доверия» и осознаются как человеческое достоинство, неинституциональный элемент,
выраженный жизнесферными идентичностями. (2) Они принимают
институциональную форму (нормы права), включенную в систему
законодательства и властного правоприменения с помощью юридических и административных процедур, т.е. имеют отношение и к
государственной власти. (3) Они воспринимаются в форме состояния политико-правовой защищенности людей через механизмы
представления, реализации, охраны, защиты (без этого они будут
просто декларативными) и включаются как звено в публичную политику. Это состояние передается как политико-правовые стратегии
приватизма, солидаризма, эгалитаризма и глобализма, означающие
участие в политическом посредничестве между жизненными сферами и государственной властью. Эта трехзвенная структура прав человека наиболее адекватно передает суть конструирования «человека политического».
131
5.5. Структура
«человека политического»
Представленная выше трехзвенность прав человека помогает связать в
конструкте «человек политический» два среза (плана). С одной стороны,
«горизонтальный» («сетевой») срез: предполитическое человеческое
достоинство, выраженное жизнесферными идентичностями — территориальной, естественной, культурной, агентной (рис. 5.1).
С другой — «вертикальный» (политический) срез: субъектность людей, реализующих свои интересы, защищающих права благодаря
сочетанию различных механизмов: индивидуальных (приватных),
групповых (коллективных), общественно-государственных (национальных), глобальных (международных). Это предполагает поддержание систем межличностных, групповых, общегосударственных,
международных солидарностей.
Теперь мы можем перейти к наглядному отражению искомого
конструкта. В характеристике посреднической роли конструкта «человек политический» необходимо показать возможности поддержания человеческого достоинства в жизненных сферах. Здесь поможет
презентация многомерного понятия «права человека» с помощью
«идентификационной сети». Изображение жизнесферных идентично-

132
Философская антропология
стей не расчленяют достоинство человека, но подчеркивают его грани,
многосферность самоорганизации людей и системы интеграции.
Рисунок 5.1 показывает, как, предполитическое достоинство человека — существа территориального, естественного, духовного,
агентного — приобретает жизнесферное содержание в виде прав.
—————АГЕНТНО-ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ПРАВА——————
АГЕНТНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
————————-ДУХОВНО-КУЛЬТУРНЫЕ ПРАВА——————————
ДУХОВНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
————ЕСТЕСТВЕННО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ПРАВА—————
ЕСТЕСТВЕННАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
- — — ПРОСТРАНСТВЕННО-ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ПРАВА — —
ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
Ðèñ. 5.1. Предполитическое достоинство,
жизнесферные идентичности и права21
Но это один план (срез) «идентификационной сети», показывающий предполитические, неинституциональные основы презентации прав человека без учета того, как институционализируются
предпосылки прав человека в публичной политике, ее посреднических стратегиях. Эти стратегии складываются в политическом пространствое взаимодействия механизмов, реализующих права и интересы. Назовем эти стратегии условно приватизм, солидаризм, эга-
литаризм, глобализм (рис. 5.2). Они учитывают реалии публичной
политики, уровни субъектности, способы и формы интеграции интересов, охраны и защиты прав — приватные (индивидуальные),
солидарные (корпоративные, групповые), эгалитарные, т.е. поддерживающие равенство (равноправие) для всех (общественногосударственные), глобальные (международные).
Глобализм Эгалитаризм Солидаризм Приватизм
Ðèñ. 5.2. Стратегии реализации интересов,
охраны и защиты прав в публичной политике

5. Человек политический
В чем суть этих стратегий? Человек, включаясь в политическую
жизнь, может реализовать права и защищать себя, противостоять
эксклюзиям самостоятельно, надеясь на себя и близких, или прибегать к помощи механизмов групповых, организационных («сети доверия», объединения, партии, центры публичной политики), а также через общественно-государственные (обращение в прокуратуру,
суд, общественную палату) и международно-правовые механизмы
(нормы и организации: Европейский суд по правам человека, организации «Репортеры без границ», международные фонды и т.д.).
Эти способы и формы участия — плацдармы посредничества и
взаимовлияния государства, гражданского общества и жизненных
сфер, что выявляется при толковании норм Конституции, законодательства, государственных и партийных программ, общественных
объединений. В частности, понятие «конституционные права» —
выражение политического посредничества, ориентир идентификации граждан с государством. Так власть, с помощью публичной политики, постоянно «приземляясь» на жизнесферную «почву», воспринимая импульсы территории, населения, культуры, труда, следует конституционным правам, обрастает институтами социального
правового государства.
Здесь (см. рис. 5.2) поворот анализа жизнесферного достоинства
и прав человека уже через второй план (срез) применяемой нами
«идентификационной сети» — стратегии политики, способы реализации интересов, охраны и защиты прав, отражающие в том числе
уровень субъектной апелляции к государству. Все права, классифицированные нами выше с помощью «горизонтальной» (сетевой)
идентификации (см. рис. 5.1), неизбежно институционализируются
и дифференцируются по своему способу представления, охраны и
защиты (см. рис. 5.2), обращаясь к уровню индивида, коллектива,
государства, мирового сообщества.
«Идентификационная сеть» (рис. 5.3) раскрывает наложение на
структуру предполитического человеческого достоинства стратегий
публичной политики и государства, обеспечивающих определенные
гарантии реализации, охраны и защиты прав. Такие гарантии не в
состоянии дать только гражданское общество без взаимовлияния с
социальным правовым государством. Стремления человека в гражданском обществе должны получать гарантированную политикоправовую поддержку, которая становится государственной. «Вертикальный» срез конструкта отражает субъектность людей, реализующих свои интересы, охраняющих и защищающих права, поддерживающих гарантии управляемости и справедливости общества с помощью политико-правовых стратегий.
133

134
çì ðèçì ðèçì çì
Агентная идентичность
Агентно-профессиональные права
ëè òà äà òè
Духовная идентичность
Духовно-культурные права
áà ëè ëè âà
Естественная идентичность
Естественно-антропологические права
ãëî ýãà ñî ïðè
Территориальная идентичность
Пространственно-территориальные права
Философская антропология
Ðèñ. 5.3. «Идентификационная сеть» (пересечение политико-правовых
стратегий с предполитическим человеческим достоинством)
— глобализация
— эгалитаризм
— солидаризм
— приватизм
22
Рисунок 5.3 отражает, как с помощью публичной политики, включающей законодательство, договорные, судебные, административные
механизмы реализации, охраны и защиты, жизнесферные права человека систематизируются социальным правовым государством и приобретают политико-правовое состояние (конституционные права).
«Идентификационная сеть» показывает, что пред-политическое человеческое достоинство включается в систему охраняемых государством
прав человека (конституционных прав). Срезы идентичностей и стратегий публичной политики по существу перелагают на политикоправовой язык понятие справедливости и состоятельности государства.
Их сочетание обусловливает динамизм гражданского общества и социального правового государства и порождаемой в таком взаимодействии
конструкции «человека политического».
Подводя итоги, выделим еще раз основные характеристики в
конструкте «человек политический»: (а) предполитическое (сетевое)

5. Человек политический
135
достоинство человека, зарождающееся в жизненных сферах и выраженное в идентичностях (территориальной, естественной, духовной, агентной) и неинституционализированных правах человека;
(б) сочетание субъектности на индивидуальном, групповом, общественно-государственном, глобальном уровнях, позволяющее использовать соответствующие механизмы реализации интересов, охраны и защиты прав; (в) посреднические стратегии публичной политики: приватизм, солидаризм, эгалитаризм, глобализм, позволяющие сочетать самостоятельность и защищенность людей и организаций.
Если же говорить о конструировании реальных субъектов публичной политики, то для них должно быть характерно: (а) сочетание гражданской идентификации с государством и включенности в
демократическое участие; (б) ориентация на защиту прав человека
и выполнение обязанностей члена общества (гражданина государства); (в) интеграция в инклюзивно-эксклюзивный процесс общества
(производство и распределение благ, закрепление прав и обязанностей).
Примечания
1. Ñì.: Баталов Э.Я. Политическое — «слишком человеческое» //
Полис. 1995. ¹ 5. С. 14
2. Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства
церковного и гражданского // Гоббс Т. Избранные произведения: В 2 т. Т. 2. М., 1964. С. 197.
3. Ñì.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реаль-
ности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1996. С.
33—36.
4. Фукуяма Фр. Конец истории и последний человек. М.: АСТ,
2004. Ñ. 6.
5. Êàìþ À. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусст-
во. М.: Политиздат, 1990. С. 32.
6. Dahl R. On Democracy. New Haven: Yale University Press. 2005. P.
37—38.
7. Гудков Л.Д. «Советский человек» в социологии Юрия Левады //
Общественные науки. 2007. ¹ 6. С. 22.
8. Ñì.: Nadel S.F. The Foundations of Social Anthropology. 1951. Ð.
184, 141.
9. Ñì.: Баландье Ж. Политическая антропология. М., 1995. С. 34.
10. Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М.: Акаде-
ìèÿ, 1995. Ñ. 96.
11. Это актив массового общества, люди, готовые обсуждать проблемы, высказываться по общественно значимым вопросам,
осуществлять критику и контроль «снизу» (см.: Ноэль-

136
Нойман Э. Общественное мнение. Открытие спирали молчания.
М., 1996. С. 101).
12. Хабермас Ю. Указ. соч. С. 96.
13. Журавский А.В. Глобализация и столкновение идентичностей.
М.: Кнорус, 2003. С. 15.
14. Linz J., Stepan A. Problems of Democratic Transition and Democratisation. Southern Europe, South America, and Post-Communist
Europe. Baltimore, London, 1996.
15. Значение «governmentality» близко к понятию публичной управ-
ляемости общества (см., в частности: Gunn S. From Hegemony to
Governmentality: Changing Conceptions of Power in Social History
// Journal of Social History. Volume 39. Spring 2006. Issue 3).
16. Число таких центров в мире возросло до 5 тыс. Исследователи
отмечают, что они должны выполнять функцию медиаторов,
посредников, обеспечивающих конструктивное взаимодействие
гражданских структур, академических центров и власти, привлечение активистов, экспертов к решению общественно значимых задач (см.: «Фабрики мысли» и центры публичной поли-
тики: международный и первый российский опыт / Под ред.
А.Ю. Сунгурова. СПб.: Норма, 2002; Горный М.Б. Центры публичной политики в конце ХХ — начале ХХI в. // Публичное
пространство, гражданское общество и власть. М.: РОССПЭН,
2008).
17. Ñì.: Ильин М.В. Формула государственности // Полития. Анализ. Хроника. Прогноз. 2008. ¹ 3 (50). С. 74—76.
18. Тилли Ч. Демократия. М.: Институт общественного проектиро-
вания, 2007. С. 165—67.
19. Ñì: Бережнов А.Г. Права личности: некоторые вопросы теории.
М.: Изд-во МГУ, 1991.
20. Ñì.: Общая теория прав человека / Отв. ред. Е.А. Лукашева. М.:
Норма, 1996.
21. См. подробнее: Капицын В.М. Права человека и механизмы их
защиты. М.: Юркнига, 2003.
22. Ñì.: Капицын В.М. Цивилизационная идентичность России в
глобальном контексте // Национальная идентичность и демографический кризис. М.: Научный эксперт, 2007. С. 463.
Философская антропология

----------------------------------------------------
Глава 6
Человек в юридической антропологии
6.1. Рождение права из духа трагического
Закон встречает человека уже в самый момент его рождения и сопровождает в течение всей его жизни (принимая на себя определенные юридические хлопоты даже после смерти своего подопечного). Отношения человека с законом неоднозначны и противоречивы: закон охраняет человека, регламентирует все моменты его жизни и деятельности, но он же карает его, иногда лишая самого дорогого — жизни. Договор и кара составляют две главные составляющие закона, подчеркнуто выделяющиеся в правовой сфере при всем
многообразии наполняющих ее форм. Все сакрализованные процедуры, в которых проявляет себя закон, вращаются вокруг двух этих
главных институций; вся драматургия закона строится на выделении и артикулировании этих основных юридических аспектов. Отношения человека с законом метафизически трагедийны — закон
по сути господствует над индивидом, предписывая ему конкретные
формы существования и мышления. Он одновременно императивен
и трансцендентен в своем отношению к человеку. Закон ясно выражен и в то же время невидим. Он определен, но анонимен. Цели
и замыслы закона могут не совпадать с субъективными целями индивида, однако этот индивид должен беспрекословно подчиняться
его целям. Свободная воля человека ломается и подчиняется воле
закона, за которым стоит так и неразличимый до конца законодатель, столь же анонимный и безликий, как и сам закон. Закону явно недостаточно направить индивида по верному пути, ему необходимо полное господство над индивидом. Он диктует человеку такой
стиль индивидуального и социального поведения, который полагает
необходимым. И поскольку по своей природе закон всегда консервативен, то он занимается прежде всего тем, что сдерживает, ограничивает и подавляет индивидуальные импульсы свободной воли,
заключая ее в тесные рамки своей регламентации.
Антиномия закона и свободы кажется трагически неизбывной.
И в этом трагическом противостоянии рождается ощущение полной безысходности, заставляющее человека обращаться к трансцендентному, по своему уровню более высокому и качественному, чем
слепая и жестокая трансцендентность закона. Испанский писатель

138
Мигель Унамуно в книге «О трагическом чувстве жизни» элементов
антиномии — закону или благодати, — и, избрав либо рационализированную и узаконенную «теологической адвокатурой» веру, либо
слепую и нерассуждающую веру простых людей, принять обе ипостаси веры для того, чтобы сохранить ее целостность
Âåðà, как и всякое священное, приобретает свою власть над человеком, когда она воспринимается и переживается тотально, полностью поглощая человека. Вера — это первое основание для человеческого восприятия закона, для формирования правового сознания. Человек должен верить, что закон справедлив, и только тогда
закон действует. Сомнение же в его истинности ведет к краху закона. Тогда он гласит, но не работает.
Архаический закон всегда божественного происхождения (не
договорного и не административно-волюнтарного). Императивность такого закона закрепляется божественным авторитетом.
И божество, принимающее на себя роль законодателя, делает и сам
закон столь же персонифицированным. В его нормах явно прослеживаются все его пристрастия, аффектации, даже ошибки и заблуждения, он становится активным участником драмы, одни акты
которой разворачиваются на небесах, а другие — на земле. С помощью закона божество карает человека, нарушающего предписанные нормы, оставляя при этом ему определенную сферу поведенческой и духовной свободы, которая только и может обеспечить ему
экзистенциальную динамику его существования: человек одновременно свободен и подчинен. Сутью его индивидуального существования является свобода, однако божественный закон не позволяет
ей выходить за предписанные пределы. И в этом конфликте благо-
äàòü уверенно принимает сторону закона. И тогда свобода оказывается противопоставленной им обоим.
В этом заключается сущность трагического восприятия закона,
столь ярко выразившаяся ранее всего в форме древних мистериальных трагедий. Архаическая аттическая трагедия составляла часть
древнего дионисова культа, однако отдана она была не богам, а героям. Ведь и трагическое действие также являлось священным действием, хотя находилось совершенно на иной ступени святости по
сравнению с мистериями и не обладало такой значительностью, как
изображение тайны богов. Будучи служением Дионису, трагедия
была одновременно и культом и обрядом, неким героическим эпосом возвращающимся к своему истоку — поминальному обряду.
Дионисийское начало, антиномичное по своей природе, может
быть многообразно описано и формально определено, однако адекватно раскрывается только в самом переживании. В его культе па-
Философская антропология
1
.

6. Человек в юридической антропологии
139
радоксальным образом объединяются жрец и жертва, и сущее здесь
переливается за край явлений. По словам Ницше, греки были «пессимистами» именно от полноты своей жизненности, их любовь к
трагическому питалась силой, переливающейся через край. И Дионис был символом этого изобилия и чрезмерности, этого исступления от наплыва живых энергий. Сам будучи одновременно богом
небесным и подземным, он становится как вдохновителем пафоса,
так и его разрушителем. Таким образом рождалась новая религия,
религия очистительных общих действий и таинств, подготавливавшая почву для позднейших мистерий. (Вячеслав Иванов полагал,
что именно орфики поставили себе целью преобразовать народные
обрядовые действа в мистерию, а уже позже в Афинах сформировался некий коррелят элевсинской священной драмы, изображавшей дела богов и героев в трагических действиях, которые исполнялись уже не круговым, как прежде, но четырехугольным, как в
2
мистериях, хором, с богослужебной торжественностью.)
Дионисийское начало, стихийное и иррациональное, олицетворяло собой в трагедиях темную сторону жизни, непредсказуемую и
уже в силу этого противозаконную (ведь закон не предусматривает
существования всех его нюансов и разветвлений). Древний закон,
ассоциированный с порядком и традицией, находился в компетенции другого божества, разумного и рационального, каким был
Аполлон. Ницше в «Рождении трагедии», противопоставляя светлого и рассудочного Аполлона мрачному и экстатическому Дионису,
все же отдавал предпочтение второму как родоначальнику трагедии.
Греки преклонялись перед Дионисом и страшились его. Еще Еврипид напоминал им, что в мире кроме очевидностей есть некая тайная, подземная реальность, о которой люди не задумываются. Это
область бога, чью власть следовало бы призывать не только во дни
празднеств
3
. Форма господства Аполлона — это порядок, мера,
сдержанность, рациональность. Господство же, которое олицетворяет Дионис, — это хаос, стихия, мрак, необузданная жестокость и
опьянение этой жестокостью.
В древней и все еще (или уже) мистериальной трагедии силы
хаоса и порядка сталкиваются в непримиримой борьбе, выступая
здесь как нечто данное и извечное, находящееся по ту сторону добра и зла. В древней трагедии действуют хаос, эрос, танатос, но пока
еще не этос: даже сам закон выступает здесь не как моральноюридическая категория и явление, а как явление космическое. Господство как таковое проявляется в виде рока, судьбы, таинственных
сил, подчиняющих себе и отдельного человека, и всю общину. Закон выступает из тьмы хаоса, наваливаясь на человека, всей своей

140
Философская антропология
мощью, и это еще не «закон — правопорядок» Аполлона, это стихийная сила Диониса. Поэтому именно стихийное и иррациональное составляли самую суть трагедии, в ней чрезмерность и непредсказуемость стихии теснят определенность упорядоченности, заставляя сам закон обороняться. Здесь эксистенция атакует идеал.
И хотя запрет и закон подвергаются давлению со стороны справедливости (этого качественно нового этоса, постепенно проникающего в полисную среду), все же именно стихийная сила кажется более
мощным и неотвратимым фактором.
В трагедии выражалась та борьба, которую вели стихия и порядок и
в которой последнему отнюдь не всегда удавалось одерживать победу.
Как отметил Карл Хюбнер, эсхиловские мифы отражали ситуацию напряженного противостояния властвующих в классическую эпоху «олимпийских богов и хтонических сил, вернувшихся из далекого прошлого
при помощи стихийного насилия. Это и есть тот контекст, в котором по
4
Эсхилу случается трагедия»
: силы хаоса, штурмующие полисные порядки, вместе с этим несли в себе новые представления о божестве,
превращая процесс борьбы стихии и порядка в противостояние божественных сил разной направленности. Трагический конфликт порождал
новые порядки, где действовали теперь уже новые законы. В трагическом действе эти процессы находили свое символическое выражение.
Так, в трагедиях Эсхила конфликт символизировал не что иное, как
основание тех или иных городов, а смиренному хору Эвменидов в конце трилогии противостоял уже другой хор, в котором находил свое выражение сам город в целом, счастливый уже тем, что сохранил справедливость, заложенную в его основании. У Софокла же конфликт противопоставлял души людей, но только для того, чтобы в этом столкновении индивид уступил более высокому закону, который он сам же в себе
5
и несет
. Тем самым внутри потока темных хтонических сил, заливающего человеческий мир, начинал просвечивать уже совсем новый, не
«олимпийский» и апполонически божественный, а вполне человеческий
и социальный, полисный этос, призванный обеспечить совсем другой
порядок, подобный космическому, но не совпадающий с ним.
Соответствующим образом формировались структуры властвования и законодательств, требующие для себя не только веры, но
еще и понимания. «Знание — сила» появляется в политическом
континиуме Древнего мира как обязательная для оформления господства связка, как пара с большим будущим, создающаяся для истории нового политического героя.
Юлия Кристева, анализируя кратологическую ситуацию в мифе
о царе Эдипе, подчеркивает трагический дуализм, созданный противостоянием закона-запрета и идеала, которым вдохновляется ге-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
