Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философская антропология. Человек многомерный. Учебное пособие студентов вузов
.pdf
8. Человек массовый
народа к власти свидетельствует огромное количество злых и беспощадных анекдотов. Всенародные восхваления, подарки, оплакивания в случае смерти — все это имело место, хотя, как правило,
это были просто хорошо организованные акции.
В советское время человек всегда, с самого детства был членом
какой-нибудь организации — пионерской, комсомольской, профсоюзной и т.д. Причем все эти организации имели не органический, а механический характер, власть все делала для того, чтобы
не допустить никакого органического объединения людей — например, в религии. Поэтому чувство одиночества для большинства
людей (не только советских) — самое мучительное. Жизнь всегда
публична, всегда открыта, всегда на собрании, на демонстрации, на
субботнике, на выборах. И в то же время любой российский человек в душе анархист. Вырваться из-под опеки власти, организации
и погулять в волю — затаенная мечта многих людей. Отсюда бессмысленный и беспощадный русский бунт, бесконечные восстания,
стачки, демонстрации. Их было огромное количество и при советской власти — в лагерях, а армии, в провинциальных городах, в
большинстве своем они оставались неизвестными общественному
мнению. Стоит власти только чуть-чуть отпустить поводья — и стихия анархии вырывается наружу: будь то Соляной бунт, восстание в
лагерях Воркуты или события в Москве в октябре 1993 г., во время
штурма здания Верховного совета.
Было бы бесполезно, считает Ж. Бодрийяр, побуждать массы к
поискам позитивного мировоззрения или к критическим умонастроениям, ибо они попросту этим не обладают; все, что у них имеется, — это сила равнодушия, сила отторжения. Они черпают свои
силы лишь в том, что изгоняют или отвергают, и, прежде всего, это
любой проект, превосходящий их понимание, любая категория или
рассуждение, которые им недоступны. В этом есть элемент хитрой
философии, источником которой служит наиболее жестокий опыт —
опыт животных или крестьян: нас-то уж больше не надуешь, мы-то
себя в жертву «светлому будущему» не принесем. С такого рода общественным мнением может спокойно сосуществовать глубокое
отвращение к общественному порядку — отвращение к претензиям
властей на превосходство, к фатальности и мерзости всего политического. Если прежде существовали политические страсти, то сегодня мы наблюдаем необузданность в сочетании с глубоким отвращением к политике
Вообще понятия «масса», «народ», «стадо» неопределенны и в
какой-то мере являются виртуальными характеристиками, так же
как виртуален сам этот слой населения. Виртуален потому, что он
14
.
211
212
Философская антропология
неуловим, не наблюдаем на социальной поверхности. Можно говорить лишь об атрибутах, которые используются в качестве козырных карт течениями, партиями, тенденциями. Массы не выражают
себя — их зомбируют. Они не рефлектируют — их подвергают тестированию. Политический референт уступил место референдуму
(организатор постоянного, никогда не прекращающегося референдума — средства массовой информации). Однако зомбирования,
тесты, референдум, средства массовой информации выступают в
качестве механизмов, которые действуют уже в плане симуляции, а
не репрезентации.
И вопросы и ответы тестирования и анкетирования сочиняются
представителями политических партий, СМИ, причем с таким искусством, что масса признает их за свои и с удовольствием слушает
по TV «свое» мнение о тех или иных животрепещущих вопросах.
Все эти исследования имеют дело не с объектом, который может
быть представлен, а с объектом от представления, ускользающим,
ориентированным на исчезновение. Поэтому он ими не схватывается, а всего лишь симулируется. Ими он «производится»: они предрешают то, как он отреагирует на воздействия, предопределяют характер поступающих от него сигналов. Сквозь интеллигентскую призму народ в такой же степени представлял рабочих и крестьян, как ансамбль Моисеева народное искусство. По сути девять десятых населения не подлежит исследованию вообще.
Мы всегда имеем дело с мифом о народе. Этот миф и является са-
мой реальной категорией, поскольку им оперируют все партработ-
ники, писатели-деревенщики, диссиденты, поэты-почвенники и
даже статистика. Для интеллигенции миф о народе был не просто
реальностью, но и полигоном, где интеллигент получал право на
жизнь — будь то герои Горького или Аксенова
15
.
Сам же народ, как отметил еще Пушкин, безмолвствует. За него
всегда говорит власть или, чаще всего, поскольку власть, как правило,
косноязычна, говорит интеллигенция, которая якобы слышит народные
думы и пытается их выразить на языке литературы.
Масса, лишенная слова, которая всегда распростерта перед держателями
слова, лишенными истории. Восхитительный союз тех, кому нечего ска-
зать, и масс, которые не говорят. Неподъемное ничто всех дискурсов.
Ни истерии, ни потенциального фашизма — уходящая в бездну симуля-
ция всех потерянных систем референций. Черный ящик всей невостре-
бованной референциальности, всех неизвлеченных смыслов, невозмож-
ной истории, ускользающих наборов представлений,— масса есть то,
что остается, когда социальное забыто окончательно.
8. Человек массовый
«Не стоит ли задуматься над тем странным обстоятельством, что
после многочисленных революций и сто- или даже двухсотлетнего
обучения масс политике, несмотря на активность газет, профсою-
зов, партий, интеллигенции — всех сил, призванных воспитывать и
мобилизовывать население, все еще (а точно такой же ситуация бу-
дет и через десять, и через двадцать лет) только лишь тысяча чело-
век готова к действию, тогда как двадцать миллионов остаются пас-
сивными — и не только пассивными, но и открыто, совершенно
откровенно и с легким сердцем, без всяких колебаний ставящими
футбольный матч выше человеческой и политической драмы? Лю-
бопытно, что этот и подобные факты никогда не настораживали
аналитиков — эти факты, наоборот, воспринимаются ими как под-
тверждение устоявшегося мнения, будто власть всемогуща в мани-
пулировании массами, а массы под ее воздействием, со своей сто-
роны, находятся в состоянии какой-то невообразимой комы. Одна-
ко в действительности ни того ни другого нет, и то и другое лишь
видимость: власть ничем не манипулирует, массы не сбиты с толку
и не введены в заблуждение. Власть слишком уж торопится некото-
рую долю вины за чудовищную обработку масс возложить на фут-
бол, а большую часть ответственности за это дьявольское дело взять
на себя. Она ни в коем случае не хочет расставаться с иллюзией
своей силы и замечать обстоятельство куда более опасное, чем не-
гативные последствия ее, как ей кажется, тотального влияния на насе-
ление: безразличие масс относится к их сущности, это их единствен-
ная практика, и говорить о какой-либо другой, подлинной, а значит, и
оплакивать то, что массами якобы утрачено, бессмысленно. Коллек-
тивная изворотливость в нежелании разделять те высокие идеалы, к
воплощению которых их призывают, — это лежит на поверхности, и
тем не менее именно это и только это делает массы массами»
16
213
.
Примечания
1. Шопенгауэр А. Новые Paralipomena // Шопенгауэр А. Соч.: В 6. т.
Ò. 6. Ì., 2001. Ñ. 171—172.
2. Шпенглер О. Закат Европы. Т. 2. М., 1998. С. 423—424.
3. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Эстетика. Философия
культуры. М., 1991. С. 311.
4. Ницше Ф. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей //
Ницше Ф. Избранные произведения: В 3 т. Т. 1. М., 1994.
С. 116. «Все эти люди ressentiment (злобной зависти), эти физиологически увечные и истонченные червями существа, целый
взрагивающий пласт подземной мести, неистощимый, ненасытимый на извержения против счастливых и равным образом на
маскарады мести, на поводы к мести, — когда же, собственно,
удалось бы им отпраздновать свой последний, пышный триумф
214
мести? Несомненно тогда, когда они уловчились бы свалить на
совесть счастливым собственную свою безысходность, всю бес-
плодность вообще, так что эти последние стали бы стыдиться
своего счастья и, пожалуй, так переговариваться между собой:
“это просто срам — быть счастливым! Кругом так много безысходности!” (Ницше Ф. Генеалогия морали // Ницше Ф. Соч.:
В 2 т. Т. 2. С. 492—495).
5. Òàì æå. Ñ. 120.
6. Ницше Ф. Мы филологи // Ницше Ф. Избранные произведе-
íèÿ: Â 3 ò. Ò. 3. Ì., 1994. Ñ. 272.
7. Шопенгауэр А. Ñî÷. Ò. 6. Ñ. 59.
8. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Соч.: В 2 т.
Ò. 2. Ñ. 337.
9. Ницше Ф. Несвоевременные размышления // Ницше Ф. Соч.:
 3 ò. Ò. 2. Ñ. 20.
10. Юнгер Ф. Ницше. М., 2001. С. 235, 236.
11. Ñì.: Шопенгауэр А. Соч., Т. 5. С. 55.
12. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. С. 346.
13. Шпенглер О. Указ. соч. С. 199.
14. Ñì.: Бодрийяр Ж. Прозрачность зла. М., 2000. С. 108.
15. Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. М., 2001.
Ñ. 214.
16. Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства или конец соци-
ального. Екатеринбург, 2000. С. 11.
Философская антропология
----------------------------------------------------
Глава 9
Человек духовный
9.1. Дух и разум
Многие мыслители отмечали, что человек, живущий в духе, и духом
отличается от остальных своих собратьев тем, что умеет «летать».
Для того чтобы летать, нужно набрать достаточную высоту —
достичь «разряженного воздуха горных вершин», куда «вьется одинокая тропа, где невозможно встретить ни одного спутника», или
стоять перед бездной, «сознавая безнадежность стояния и невозможность возврата в низины мысли, надеясь на чудо полета». Увидеть и понять нечто новое и необычное можно только с высоты
птичьего полета. Только с такой высоты становится понятным, что
«теперь я легок, теперь я летаю, теперь я вижу себя под собой, теперь Бог танцует во мне»
Чтобы летать, нужно пренебречь серостью обыденной жизни с
ее благостными иллюзиями; презреть слишком человеческую свою
природу, склонную к лицемерию и лжи; использовать страстную
силу благородного порыва на отчаянный прорыв за горизонт человеческих возможностей; распорядиться своей жизнью как господин,
а не раб человеческих слабостей, проникнуться отвращением ко
всем своим желаниям и капризам. «Разве не само мое отвращение
создало мне крылья и силы, угадавшие источник? Поистине, я
должен был взлететь на самую высь, чтобы вновь обрести родник
радости!»
ренный человек, живущий в атмосфере чистых идей. Человек всегда стремится достигнуть идеи. Это как удар молнии, открывающий
перед ним такие перспективы, поднимающий на такую высоту, с
которой видно больше, чем видит глаз. Идея, считал еще Кант,
раздвигает границы чувственности и рассудка и, «чувствуя идею»,
(поскольку ее нельзя знать, выразить в понятиях), человек понимает больше, чем может выразить. Идея — не абстракция, к ней нельзя прийти, шаг за шагом снимая все чувственные и рассудочные
качества и определения. Идея — это стадия достижения мудрости,
2
Летает, в полном смысле этого слова, только дух, или одухотво-
1
.
*
Работа осуществлена при финансовой поддержке РФФИ (грант ¹ 08-06-00037).
*
216
это внезапное озарение, это видение как будто впервые уже известных вещей и обстоятельств.
М. Шелер, например, считал акт идеации специфически духовным актом, полностью отличающимся от технического интеллекта.
Идеация означает постижение сущностных форм построения мира
на одном примере, независимо от числа совершаемых нами наблюдений и индуктивных заключений. Знание, которое приобретается
таким путем, относится затем ко всем возможным вещам, которые
имеют эту сущность. Эта способность к разделению существования
и сущности составляет, по Шелеру, основной признак человеческого духа, лежащий в основе всех остальных признаков.
Идеация, или идеирующая абстракция, полагал Шелер, резко
противополагается традиционному абстрагированию, ее истолкование скорее относится к онтологии и приобретает метафизический
смысл. Идеирующая абстракция — это акт, характеризующий глубочайшую сущность человеческого духа, акт, радикально отличный от
житейской, практической деятельности. Если у меня болит рука и
возникает вопрос, как устранить боль, то это задача положительной
науки. Но эту боль можно рассматривать и в качестве примера,
раскрывающего онтологическую природу бытия, и задаваться вопросом, почему и как в мире существуют страдание и боль. Идеирующая абстракция есть окно в абсолютное, позволяющее человеку
вырываться из оков пространственно-временного мира и вникать в
сущностный смысл бытия. Классический пример Шелер видит в
истории обращения Будды, сумевшего, исходя из случайных фактов, схватить сущностное состояние мирового целого. Он увидел
больного нищего и через это смог понять, что этот мир запятнан
болью, злом и страданием.
Акт идеирующей абстракции базируется на феноменологической редукции, через которую происходит дереализация действительности — все выносится за скобки: реальные вещи, организмы,
реальные отношения, зависимости и связи. То, что остается, — это
чистые сущности, раскрывающие перед нами глубочайшие тайны
мироздания
Äóõ — это сверхсознание, когда человек стремится заглянуть за
горизонт возможного, объять необъятное, когда его удовлетворяют
только духовные искания и вопросы, потому что все остальное не
захватывает душу целиком. «Большое сознание», или «большой разум», — это «приставка» к нашему уму, которую нельзя понимать
как эмпирически реальную часть нашего существования, это «усилитель», позволяющий нам подняться над собственным существо-
3
.
Философская антропология
9. Человек духовный
217
ванием, взглянуть на мир так, как никогда не может взглянуть человек, ограниченный своей психикой, своими разрешающими способностями зрения и слуха. Большое сознание — это метафора
сверхчеловека как идеала, к которому стремится каждое живущее и
мыслящее существо.
Будучи конечными, ограниченными в пространстве и времени,
мы всегда стремимся к вечному, стремимся все рассматривать и
понимать с точки зрения вечности, и это наше неотъемлемое человеческое качество. Духовность — это своего рода абсолютная точка
отсчета человека. Чувство восторга перед бытием в целом, переживание всепонимания, ощущение прозрачности вещного мира, его
субстанциальной родственности и близости человеку являются
примером проявления большого разума в нас. Духовность — это
также взгляд с точки зрения вечности на любое понимание, любую
мысль, любой акт
4
. Любой поступок является завершенным, законченным только в сфере духовности. Большое сознание обращено
как бы наружу — к непостижимому пониманию целостности мира,
и внутрь — к непостижимому пониманию целостности душевной
жизни, которая есть обратная сторона целостности мира, к той
внутренней мелодии нашей души, которая является отголоском
космической музыки сфер
5
.
Духовность — виртуальное состояние сознания, не имеющее
конкретного содержания. Духовность — это разум, в кантовском
смысле, в его отличии от рассудка. Разум, согласно Канту, — это
высшая познавательная способность, ибо рассудок устанавливает априорные законы для природы как объекта внешних чувств, разум — априорные законы для свободы и ее особой каузальности как сверхчувственного в субъекте. Разум выполняет не просто регулятивную
роль, он, кроме того, является условием нашей свободы, он позволяет открыть в человеке другую природу — творческую и свободную — сверхчувственный субстрат всех человеческих способностей.
Это, по Канту, высшая цель разума, а философия — наука об этой
высшей максиме. От философии «зависит истинное и прочное благо человеческого рода»
6
. Разум имеет дело с идеями, Èäåÿ — принцип, завершенная форма, целостное знание, абсолютная нравственность, т.е. вещи, не встречающиеся в природе, вещи максимальные, существующие только благодаря воображению, метафорическому усилению. Но без них невозможен никакой эмпирический
опыт или теоретическое исследование. «Мы признаем, что вряд ли
можно найти чистую землю, чистую воду, чистый воздух и т.п. Тем
не менее, их понятия необходимы (и, следовательно, эти понятия,
218
Философская антропология
что касается полной чистоты, имеют своим источником только разум)...»
7.
Из того, что человек никогда не будет поступать адекватно то-
му, что содержит в себе чистая идея добродетели, вовсе не следует,
8
что эта идея — химера
. Идея человечества, идея совершенной республики, блаженной жизни, вечной любви и т.д. отсутствует у
большинства людей, они живут или инстинктивно, или, подчиняясь
авторитету, они не способны к творчеству, они блуждают в потемках и являются живыми людьми только потенциально. А живым
является человек, если он живет, исходя из свободы как идеи разума. Разум, по Канту, есть постоянное условие всех произвольных
поступков, в которых реализуется человек. Только он приоткрывает
нам те глубины, фантастические перспективы и возможности, на
которые способен человек, действующий свободно. Идея раздвигает
границы чувств и рассудка, и, «чувствуя идею», человек всегда знает больше, чем может выразить. Идея как бы поднимает человека
на такую высоту, с которой видно больше, чем видит глаз, поднимает в атмосферу духовности — фундаментальную основу мыслей и
чувств, смыслов и первообразов.
Первообраз для этого всегда пребывает в разуме, поскольку разуму
никакой предмет во внешнем опыте не адекватен, так как не раскрывает, что таится в глубинах образа мысли...9
Человек всегда стремится дойти до идеи, стремится к максимуму понятого, к максимуму поступка. Это держание себя на пределе
возможного, попытка перешагнуть любую границу хотя бы с помощью воображения, хотя бы создавая метафору такого перехода, — и
есть существенная, если не самая главная черта человеческой жизни. Свобода, совесть, честь, долг, любовь — это все идеи, которые
никогда не выражаются адекватно в наших эмпирических явлениях
и поступках, но все-таки мы только тогда живем, являемся живыми, когда даем этим идеям через нас действовать, поскольку сами
они живут другой жизнью, в которую человек включается лишь
иногда.
Стремление к живому, всегда актуальному существованию (по Кан-
ту — стремление жить в стихии чистого спекулятивного разума) и
составляет основной, часто не осознаваемый смысл всех человече-
ских устремлений
10
.
Всякий человек, говорил Ф. Ницше, ценен постольку, поскольку он есть путь к сверхчеловеку, т.е. к идеалу человечности, к ху-
9. Человек духовный
219
дожнику, философу и святому. Но можно добавить, что каждое
сознание значимо постольку, поскольку оно есть возможность
большого сознания, большого разума. Но нормальный человек в
естественном режиме своего бытия живет «малым разумом», потому
что большой разум — это метафора жизни, которую нужно «держать» силой воображения, нужно жить в ее разреженном воздухе,
нужно все время стараться удержаться в этом зыбком, колеблющемся состоянии, часто балансируя на грани безумия, проходя, как
говорил Ницше, в танце по краю пропасти.
С помощью большого разума мы не просто воспринимаем мир как
совокупность вещей и законов, для этого достаточно и малого разума.
Здесь мир по-настоящему открывается нам как бездонная, бесконечная,
завораживающая тайна. Большим разумом мы познаем мир изнутри,
мы сливаемся с тем, что в нем есть потаенного и невыразимого, мы —
больше не любопытные наблюдатели, старающиеся хитростью вырвать
у мира какие-то его тайны и употребить их себе на пользу, мы сами и
суть мир, это он сам познает себя через нас. Такое видение мира на
первый взгляд кажется наивным, но в этой наивности есть глубокая
истина, оно есть у любого мудрого человека — известного ученого или
простого обывателя. Как писал С. Франк,
величайший, самый проницательный и сведущий ученый, человек, ко-
торому ведомы в мире содержания и связи, остающиеся тайной для дру-
гих, — должен ⎯ поскольку он сохранил в себе способность вообще ви-
деть саму реальность, как она есть, — глядеть на мир тем же изумлен-
ным, восхищенным, полным благоговения взором, которым глядит на
нее маленький ребенок11.
Видение мира большим сознанием — не только не менее важная вещь, чем утилитарно-практическое отношение к нему, оно
вообще делает возможным любое отношение, любую науку, любые
практические действия. Вид звездного неба с загадочноприхотливым узором светящихся и мигающих на нем точек, с таинственным молчанием темных и непроницаемых небесных бездн, с
объемлющим меня благоговением и чувством моего одиночества
перед лицом этого неба, и моего сродства с ним — все это, взятое
вместе как нераздельное единство, есть в большей мере реальность,
считал Франк, чем астрономическая «действительность», преподносящаяся в астрономической теории
12
.
В конечном счете разум — это необычайно важная и плодотворная метафора, поднимающая нас на такие высоты, которые
непосредственно никак не связаны ни с утилитарными практиче-
220
Философская антропология
скими интересами, ни с теоретическим любопытством, ни с художественным освоением мира. Но именно здесь наша жизнь раскрывается с наибольшей интенсивностью, здесь источник той
мощной энергии, которая связывает наше существование с бытием,
придает нам силу и устойчивость, поддерживает надежду на то, что
существует некий высший смысл нашей жизни.
Никакое вдохновение, никакое творчество невозможны без
прорыва к сверхсознанию, к высшему Я. Это Я требовательно, настойчиво, оно часто ввергает нас в пучину безумных, с точки зрения здравого смысла, прозрений и фантастических прожектов, оно
и иллюзорно и действенно, оно не приводит к твердым убеждениям, и его нельзя вызвать в любое время. Люди часто боятся своего
высшего Я, принимая его за прихотливый каприз сознания, за
смущающую и путающую игру своего воображения, которая может
завести человека куда угодно
13
.
9.2. От сознания к сверхсознанию
Человек боится своих сверхсознательных озарений, боится, что его
будут принимать за безумного, потому что открывающееся его
«большому разуму» и в самом деле может оказаться как достижением мудрости, так и безумием. Это имел в виду апостол Павел, говоря: «Будьте безумными, чтобы быть мудрыми». Но безумие — это
смерть «телесного» человека, и только для духовного человека оно
может быть мощным стимулом к жизни, только он может выдержать то, что открывает ему большой разум, то необычное, ошеломляющее видение мира, от которого обыденное сознание, «малый
разум» пытается закрыться рациональными аргументами или правилами этики. Быть безумным — значит идти наперекор устоявшимся мнениям и представлениям, значит рисковать своей жизнью, кладя ее всю без остатка на какое-то дело, без всякой надежды на успех, идти своим путем к краю того, что его ограничивает: в
ту область, где рыщет смерть, где угасает мысль, где бесконечно
ускользает обетованное первоначало.
Послушайте молитву Ницше, и вы поймете хоть отчасти, как рож-
даются убеждения в нашей душе и что значит идти своим путем и
иметь свой взгляд на жизнь: «О, пошлите мне безумие, небожители!
Безумие, чтоб я, наконец, сам поверил себе. Пошлите мне бред и
судороги, внезапный свет и внезапную тьму, бросайте меня в холод
и жар, каких не испытал еще ни один смертный, пугайте меня та-
инственным шумом и привидениями, заставьте меня выть, визжать,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]