Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философская антропология. Человек многомерный. Учебное пособие студентов вузов
.pdf
8. Человек массовый
ние — в общепринятом значении этого слова — всего лишь начало
рождения в более широком смысле. Вся жизнь индивида есть не
что иное, как процесс рождения самого себя. По существу, полагал
Э. Фромм, мы должны бы полностью родиться к моменту смерти.
Но судьба большинства людей трагична: они умирают, так и не успев родиться.
Не успеть родиться — значит так и не вырваться из стада, из
массы себе подобных, не стать уникальной, неповторимой и самобытной личностью. Недаром во всех религиях существует символ
«второго рождения», рождения в духе. Не родившись в духе, мы
остаемся в лучшем случае детьми — наивными, недалекими и иногда жестокими.
Чаще всего мы видим, что существование такого «неродившегося» человека, достигшего зрелого возраста, не вызвано никакой необходимостью: мало что изменилось бы в мире, если бы он никогда
не существовал, ибо он повторяет те же слова, те же дела, которые
до него уже тысячи раз повторялись. Он уже много раз был в этом
мире, и нет никакой нужды ему возникать снова. Почти каждый
человек может сказать о себе: мое рождение случайно, я мог бы и
не появиться на свет, если бы случайно не встретились мои родители; я родился в этой стране, а не в другой, в этом времени, а не
раньше и не позже; мужчиной, а не женщиной; с этим набором
психологических особенностей и способностей, изменить или развить которые я чаще всего не в силах. Люди случайно появляются
на свет и в большинстве своем бесследно исчезают: умирают родственники, прерывается род, исчезают записи в церковных книгах
или в загсах, волны небытия смыкаются над головой человека, и
больше нет никаких доказательств, что он вообще когда-либо существовал. Не только отдельные люди, но целые народы исчезли бесследно, и можно, реконструируя существующие языки, строить
смутные гипотезы об их существовании.
Многих, можно даже сказать, почти всех, в будущем ожидает
эта пропасть небытия. Мир не заметил моего рождения, как не заметит и моей смерти. Только временами, особенно под влиянием
произведения искусства, что-то бередит нам душу, какие-то отзвуки
и тени то ли упущенных возможностей, то ли еще не растаявших
надежд пробуждаются в нас, и нам кажется, что еще не все потеряно, что настоящая жизнь, полная страсти, вдохновения, риска и
любви, еще впереди.
Так и не успевший родиться — это человек, не заметивший самого себя, своей странности и непохожести ни на что окружающее,
своей чуждости миру, не почувствовавший в себе ни бессмертной
201
202
Философская антропология
души, ни Бога, ни неизбывной трагичности собственного существования. Поэтому массовый человек — это и социальная категория, и
определенное состояние, которого не может избежать никто, потому что нельзя все время жить в душевной напряженности, трагическом мироощущении или в благодати, чувствуя присутствие Бога.
Человек часто «отпускает поводья» и живет так, как растет трава, —
бездумно и безоглядно: ни во что не вмешиваясь, никуда не стремясь и не надрывая душу. Нет ни одного человека, в той или иной
степени не причастного массе. Мы люди массы в той степени, в
какой каждый из нас является естественным человеком, в какой
нас побеждают наши животные страсти и наклонности, в какой мы
живем, «не приходя в сознание», т.е. живя автоматически, инстинктивно, — спим в буквальном смысле этого слова.
Но есть люди, которые живут преимущественно именно в таком
состоянии, претендуя лишь на то, чтобы жить как все: не высовываться, соблюдать закон очереди, ненавидеть исключения.
Можно сказать, что естественный и массовый человек — это
понятия совпадающие. Массовый человек — более поздняя модификация человека естественного. Как социальное явление, он возникает с появлением массового производства, больших городов,
массы людей, отчужденных от земли, от традиций, от памяти предков, от религии.
Возникает, согласно О. Шпенглеру, достаточно давно: во времена Фронды и Английской революции. Появляется особый тип
людей, который во всех цивилизациях совершенно одинаково обозначается как «толпа», «сброд» или «чернь».
В больших городах, которые единолично все теперь и определяют…
собираются отряды населения, утратившего почву, находящегося
вне каких-либо общественных связей. Оно не ощущает своей при-
надлежности ни к какому бы то ни было сословию, ни к какому бы
то ни было профессиональному классу, в глубине души даже к ра-
бочему классу оно не принадлежит, хотя оказывается вынуждено
работать; по своему инстинкту сюда могут относиться члены всех
сословий и классов — стронутые с земли крестьяне, литераторы,
разорившиеся деловые люди, но, прежде всего, сбившаяся с пути
аристократия, что с ужасающей ясностью обнаружила эпоха Кати-
лины. Их сила далеко превосходит их численность, потому что они
всегда тут как тут, всегда поблизости великих решений, готовые на
все и лишенные какого-либо благоговения перед всем упорядочен-
ным, пускай даже то будет порядок внутри революционной партии.
Лишь они и сообщают событиям ту разрушительную мощь, которая
отличает Французскую революцию от Английской и вторую тира-
нию от первой. Буржуазия с неподдельным страхом уклоняется от
8. Человек массовый
этой толпы, более всего желая, чтобы ее с ней не путали… однако
под напором событий провести границу оказывается невозможно, и
всюду, где буржуазия наносит старым порядкам свои пустяшные,
если сопоставить их с численностью ее самой, удары — пустяшные
потому, что всякий миг на карту оказывается поставленным ее
внутреннее единство, толпа эта пробивается в ее ряды и на самую
верхушку, в преобладающем большинстве случаев только и решая
успех дела и очень часто оказываясь способной утвердиться в дос-
тигнутом положении, причем нередко это происходит с моральной
поддержкой со стороны образованных слоев, привлеченных сюда
рассудочными построениями, или же поддержкой материальной со
стороны власти денег, которая переводит опасность с себя на ари-
стократию и духовенство2.
203
Философия этой массы — примитивный рационализм, религия
состоит в критике, а политика — в выбрасывании лозунгов. То, что
было для ранних религий несколькими сделавшимися переживанием
символами — как Гроб Господень для крестоносцев или существо Христа для эпохи Никейского собора, — во всякой цивилизованной революции находит выражение в двух-трех воодушевленных выкриках. И эти
лозунги оказываются наидейственнейшими силами на протяжении приблизительно двух столетий, обнаруживая свое превосходство над умом,
породой, расой, «тактом крови», голос которой становится все тише
внутри каменного мира раскинувшихся городов.
Масса — это устойчивый вид людей, специфическая порода,
настолько сильно распространившаяся, что ныне можно с полным
правом говорить об «антропологической катастрофе». Х. Ортега-иГассет считал, что массы уже не имеют отношения к культуре, они
вне культуры. Массовый человек не меряет себя никакой особой
мерой, он ощущает себя таким, как все, и ничуть этим не удручен,
наоборот, гордится своей одинаковостью с другими. Человек как
личность всегда старается открыть в себе талант, какое-нибудь
особое дарование и, не открыв, чувствует себя бездарностью, серостью. Человеку массы такие переживания несвойствены. «Особенность нашего времени в том, — писал Ортега-и-Гассет, — что
заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности,
безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем
и всюду»
3
.
Массового человека характеризуют, с точки зрения Ортеги-иГассета, две черты: беспрепятственный рост жизненных запросов и
врожденная неблагодарность ко всему, что сумело облегчить ему
жизнь. Массу больше всего заботит собственное благополучие и
меньше всего — истоки этого благополучия.
204
Философская антропология
Тем не менее нужно иметь в виду, что поскольку ни об одном
человеке нельзя сказать, что он типичный и ярко выраженный человек массы, то понятие «масса» — это определенная идеализация,
гиперболизация естественных свойств и качеств человека. Часто
интеллигентные, утонченные, очень образованные люди под давлением страха совершают такие подлости, обнаруживают такое коварство, что в эти минуты мало чем отличаются от стадного животного. И столь же часто мы видим примеры героического самопожертвования в людях, в образе жизни которых вроде бы совсем мало
человеческого.
Когда Ницше или Шопенгауэр пишут о стаде, нужно иметь в
виду не столько особую разновидность людей, сколько одно из необходимых измерений человеческого существования.
Стадо, писал Ницше, — это коллектив серых, безличных и безликих существ, руководствующийся только одним чувством — чувством злобной зависти ко всему выдающемуся, яркому, талантливому. Члены стада — это неудачники, люди, которые никогда в
жизни ничем не рисковали — ни здоровьем, ни жизнью, ни богатством, никогда не решались на самостоятельный своевольный поступок, никогда не решались «выйти из-под закона», который ограничивал их свободу. Но если не рискуешь, то ничего не добьешься.
По большому счету надо рисковать жизнью, ведь все равно мы ее
рано или поздно потеряем, какое значение имеют еще двадцать или
тридцать лет нудной и серой жизни, которую проживает человек, ничем
не рискнувший. Массовое, стадное начало, живущее в каждом из нас,
имеет свои глубокие социальные корни.
Сущность массы (или стада, по Ницше) составляют три инстинктивные силы: (1) инстинкт стада против сильных и независимых;
(2) инстинкт страждущих и неудачников против счастливых;
(3) инстинкт посредственности против исключений. Инстинкт стада
видит высшее в середине и в среднем. Все должны быть равны, все
должны быть одинаковы, поэтому всякое исключение, стоящее над стадом, воспринимается его членами как нечто враждебное и вредное. В
стаде нет одиночества, оригинальности, самостоятельности, в стаде каждый должен быть прозрачен и познаваем для остальных.
Ты должен быть доступен познанию, твое внутреннее ÿ должно об-
наруживаться в отчетливых и неизменных знаках, иначе ты опасен;
и если ты зол, то твоя способность притворяться крайне вредна для
стада. Мы презираем таинственных, не поддающихся познанию.
Следовательно, ты должен сам себя считать познаваемым, ты не
должен быть скрытым от самого себя, ты не должен верить в свою
изменчивость
4
.
8. Человек массовый
205
Стадо — это восстание безобразных, неудавшихся душ против
красивых, гордых, бодрых, стадо всегда выступает против властолюбия, против привилегий, против сектантов, свободомыслящих,
скептиков, против философии. Стадо одобряет такие качества, как
умеренность, скромность, почтительность, тактичность, целомудренность, прямота, доверчивость, бескорыстность и т.д. У стада
«смертельная вражда против иерархии: ее инстинкт на стороне óðàâ-
нителей (Христос). По отношению к сильным единицам оно враждебно, несправедливо, необуздано, нескромно, нахально, бестактно,
трусливо, лживо, коварно, безжалостно, скрытно, завистливо, мсти-
5
тельно»
.
Одно из главных качеств массового человека — неприятие оди-
ночества. Быть одиноким — значит быть единственным, неповторимым, отвечающим за свою жизнь, значит не быть членом стада,
коллектива, общества, человеком массы. Быть одиноким — значит,
не оглядываясь на образцы и стандарты, постараться сначала самому сделать из себя человека, а потом уже помогать другим, ибо чем
ты можешь помочь другим, если живешь стадным инстинктом.
Ф. Ницше писал:
Большинство людей очевидно случайно живут на свете, в них не
видно никакой необходимости высшего рода. Они занимаются и
тем, и другим, их дарования посредственны. Как странно! Род их
жизни показывает, что они сами не придают себе никакой цены,
они тратят себя, унижаясь до пустяков (будь это ничтожные стра-
сти или мелочи профессии). В так называемом «жизненном при-
звании», которое должен избрать всякий, проявляется трогательная
скромность людей: они говорят этим, что призваны приносить
пользу и служить подобным себе; сосед тоже, а его сосед тоже; и
так всякий служит другому, ни у кого нет призвания жить ради се-
бя самого, но всегда ради других; т.е. получается черепаха, которая
покоится на другой, а эта на следующей и т.д. до бесконечности.
Если цель всякого в другом, то существование всех не имеет íèêà-
êîé öåëè; и это «существование друг для друга» — самая комическая
из комедий6.
Каждой эпохе — свое, отмечал С. Кьеркегор, и, быть может,
особенность нашего времени состоит в развращающем презрении к
отдельному человеку. Все хотят быть вместе, хотят всемирноисторически обманываться в тотальном. Никто не хочет быть отдельным экзистирующим человеком. Люди для того, чтобы быть
чем-то, отваживаются жить только в больших коллективах. Они
сливаются со своим временем, со своим столетием, поколением, с
публикой, с массой человечества, и мнимое мужество поколения
206
Философская антропология
прикрывает действительную трусость индивидов. «Вполне бездарные
люди, — писал Шопенгауэр, — не могут выносить одиночества; со-
зерцание природы, мира не занимает их. Это происходит оттого,
что они всегда имеют перед глазами лишь собственную âîëþ и потому упускают в предметах все, что не имеет отношения к их воле,
их личности»7.
Тяга к стаду старше происхождением, чем тяга к Я; и покуда
чистая совесть именуется стадом, лишь нечистая совесть говорит
«Я». Тот, кто так много размышляет о себе в первоначальном единстве стада, будучи отделенным, испытывает вину за свою отделенность. Такой человек ничего больше не желает, как воссоединиться
с группой. Согласно утверждению Ницше, одиночество сопровождается ужасом, и до тех пор пока отдельность индивидов будет объясняться ссылкой на понятие греха, всякие отклонения — как
внутренне, так и внешне — будут истолковываться скорее как наказания, нежели как счастливые возможности.
Ницше имел в виду античное, аристотелевское положение о
том, что некоторые люди по своей природе являются рабами независимо от их экономических и социальных условий и что не каждый раб в юридическом смысле является рабом в метафизическом
смысле. Ницше возродил античный ужас перед идеей раба и считал, что большая часть человечества как раз и состоит из рабов в
указанном смысле, хотя, впрочем, существует и не согласующийся
с этим статистический смысл, согласно которому большая часть
человечества является «средними».
…Нынче, когда в Европе одно лишь стадное животное достигает
почета и раздает почести, когда «равенство прав» легко может обер-
нуться равенством в бесправии, т.е. во всеобщим враждебным от-
ношением ко всему редкому, властному, привилегированному, к
высшему человеку, высшей душе, к высшей обязанности, к высшей
ответственности, к творческому избытку мощи и властности, —
нынче в состав понятия «величия» входит и знатность, желание
жить для себя, способность быть отличным от прочих, самостоя-
тельность, необходимость жить на свой страх и риск; и философ
выдаст кое-что из собственного идеала, если выставит правило:
«самый великий тот, кто может быть самым одиноким, самым
скрытным, самым непохожим на всех, — человек, стоящий по ту
сторону добра и зла, господин своих добродетелей, обладатель ог-
ромного запаса воли; вот что должно называться величием...
8
Как бы мы ни старались освободиться от всего внешнего, всеобщего, неличного, — всегда остается в нас много порожденного
страхом, ленью, апатией, нежеланием рисковать. Всегда истинное
8. Человек массовый
207
одиночество, — в котором только и рождаются оригинальные дела
и мысли, становится возможным творчество, — кажется нам чем-то
смутным, пугающим и принципе недостижимым состоянием. Поэтому философия, культивирующая одиночество, всегда раздражала
общество, общественность, власть, да и каждого человека, чувствующего вызов своей совести, на который он не может адекватно
ответить. «Ах, — я замечаю, — вы не знаете, что такое одиночество. Где
существовали могущественные общества, правительства, религии, общественные мнения, — словом, где была какого-либо рода тирания, там
она ненавидела одинокого философа, ибо философия открывает человеку убежище, куда не может проникнуть никакая тирания, пещеру
9
внутренней жизни, лабиринт сердца; и это досадно тиранам»
.
Там, где все время увеличивающаяся масса перерастает «критическую массу», общество начинает загнивать. В нем усиливается
господство нивелирующих, упрощающих все процессов, омертвление динамической структуры. Динамика теперь выражается в безудержном росте производства продуктов потребления и увеличении
массы, которая потребляет, при этом само производство потребляет
массу, они друг без друга не существуют и друг друга обусловливают. В этом процессе исчезает человек как личность, как особый
тип, обескровливается культура, истощается земля. Неизбежными
становятся социальные катастрофы, антропологическая деградация,
неизбежно все идет к концу, поскольку заканчивается тот запас
энергии, который в эпоху массового общества только тратится, —
запас добра, любви, уважения к человеку, который создавался веками религией, искусством, воспитанием.
Главное стремление массы — навсегда избавиться от страданий,
закрыть все двери, ведущие к трагедии жизни. Всеобщее нивелирование, уравнивание приведет к тому, что все растворится в стихии,
лишится форм, сбросит бремя всех исторических определений, где
скрыта боль жизни.
Здесь выражается ее (массы. — Â.Ã.) тоска по смерти, которая явля-
ется для нее чистым ничто, ее тоска по всем эйфорическим, анасте-
зическим, наркотическим состояниям блаженства... Массовая жаж-
да смерти усиливается по мере образования масс. У нее оказывают-
ся средства, предоставляемые ей в распоряжение все более эффек-
тивно работающей наукой. Их воздействие рассчитано на массу.
Желание положить конец концентрируется в представлении о том,
что можно взорвать даже Землю
10
.
Про человека массы Шопенгауэр говорил, что есть существа,
относительно которых не понимаешь, как это они умудряются хо-
208
Философская антропология
дить на двух ногах — хотя сам по себе этот факт еще ничего и не
говорит. Существует настоящая бездна между людьми, писал он,
которые смотрят на свою голову и пользуются ею лишь в качестве
брюха, т.е. орудия, приноровленного к целям воли, — и теми в
высшей степени редкими и немногочисленными людьми, которые
имеют мужество утверждать, что голова слишком хороша для этого:
она должна работать лишь для других целей. Эти люди поистинне
благородные, это настоящая аристократия мира, в то время как
11
прочие — крепостные
.
Масса определяет ныне культуру и историю человечества. Массовый человек уверовал в свою способность и призвание покорять,
усовершенствовать, одухотворять мир. Отсюда слепая, благодушнооптимистическая вера в обеспеченность непрерывного умственного
и нравственного прогресса, в легкую возможность осуществления
«царства Божия» на земле, отсюда и бездуховный, плоскорационалистический гуманизм, выдвигавший, как правило, голословные оптимистические лозунги типа того, что «человек добр по
своей природе», т.е. осуществление нравственных ценностей совпадает с удовлетворением субъективных природных влечений. Но как
быть, если стремление к добру и стремление к удовлетворению
земных желаний, жажда власти и безграничной свободы не совпадают? Обожествление человека в его природном существе необходимо приводит к аморализму, нигилизму: человек как неограниченный самодержец есть хозяин и над своей моралью.
Просто человек — это животное, просто люди — это стадо. Человек всегда усиливается быть человеком, просто так, автоматически человек не рождается и не живет. Он не может быть автоматом
добродетели, он должен каждый раз сам для себя решить, что такое
добро и зло, сам искать смысл своего существования, сам стремиться к таким сверхчеловеческим целям, чтобы в результате такого
стремления осуществлялись цели человеческие.
В человеке тварь è творец соединены воедино: в человеке есть ма-
териал, обломок, избыток, глина, грязь, бессмыслица, хаос; но в
человеке есть и творец, ваятель, твердость молота, божественный
зритель и седьмой день — понимаете ли вы это противоречие?
И понимаете ли вы, что ваше сострадание относится к «твари в че-
ловеке», к тому, что должно быть сформовано, сломано, выковано,
разорвано, обожжено, закалено, очищено, — к тому, что страдает
по необходимости и должно страдать?
12
Власть всегда стремилась вывести породу людей, ей соответствующую, особенно ярко это проявлялось там, где власть сама была
порождением стада, где масса приходила к власти. В истории это
8. Человек массовый
происходило в ХХ в. в двух странах — Германии и России. И результат был впечатляющим. В России была попытка, продолжавшаяся семьдесят лет, создать особый антропологический тип —
«советский человек». Власть, опираясь на древнюю российскую
традицию подавления личности, неуважения к человеку, отсутствие
демократических свобод, апатию и равнодушие народа, постоянно
формировала, выковывала, порождала советского человека, стремилась к тому, чтобы «советское» в нем стало его второй, истинной
природой. За эти годы появился человек, который мало чего хотел:
не хотел работать, не хотел много зарабатывать (ибо для этого нужно стать хорошим специалистом), не хотел богатства, власти, известности. Сформировался бюрократический управленческий слой
начальников, вытравивших из себя все человеческие качества.
Сформировалась разного рода идеологическая и культурнолитературная обслуга этой структуры.
Советский человек не верил в Бога, зато верил вождям, газетам,
телевидению, сплетням, приметам, гороскопам. Он был отчасти
язычник, отчасти он материалист, отчасти религиозный, стучал по
дереву, плевал в глаз человеку, у которого ячмень, и в то же время
верил в торжество коммунизма и каких-то идеалов, и в то же время
он никому не верил. Не боялся Божьего суда, а боялся людского
суда, начальников, милиционеров. Он не верил в царство Божие, а
верил в рай земной (коммунизм) на земле. Он не был способен к
свободному созидательному труду, предпочитая нудную однообразную работу за кусок хлеба, и т.д. и т.п.
Несмотря на то что советской власти уже нет, кажется, что советский человек остался, кажется, что коммунистической партии
удался неслыханный социальный эксперимент по созданию «нового
человека». Правда, его новизна весьма относительна, поскольку он
оказался типичным представителем массы. Но, скорее всего, «советского человека» в чистом виде никогда не существовало, есть
лишь некоторый неопределенный четко набор признаков, каждому
(или почти каждому человеку, достаточно долго прожившему в условиях советского режима) присущий лишь частично. Можно уничтожить человека, сломать его, запугать на всю жизнь, но вывести
новую породу невозможно.
209
8.2. Масса и власть
Необходимо рассмотреть еще один аспект существования массы.
Как бы ни обличать ее, нельзя не отметить здоровый консерватизм,
который укрепляется и растет по мере роста самой массы. Часто в
210
Философская антропология
тяжелые времена человек сознательно становится членом массы,
сознательно воспроизводит в своей жизни ритуалы, формы поведения и язык массы, чтобы выжить, сохраниться, затеряться в толпе,
избежать вездесущего ока власти. Столь же часто возникает впечатление, что так себя ведет большинство людей, которых можно отнести к массе. Ведет себя так прежде всего по отношению к власти.
Масса, сохраняя традиции, сохраняя свои ритуалы и ценности,
прежде всего, сохраняет себя, вопреки всем воздействиям на нее
власти, общественного сознания, средств массовой информации и
т.д. Многие исследователи как западного, так и российского общества полагают, что, какие бы ни совершались чудеса манипуляции,
основным мотивом отношения массы к власти является в лучшем
случае безразличие, а в худшем — ненависть. Так, в России одним
из последствий Петровских реформ был раскол общества. Все, что
возникало в стране под влиянием реформ и навязывалось властью
сверху: чиновничий аппарат, формы управления, суды, прокуратура
и т.д., воспринималось снизу как отрава и ложь. Даже города, отстроенные в чуждом стиле, были для большинства населения
фальшивы, неестественны, невероятны до самого своего нутра.
«Петербург самый отвлеченный и умышленный город на всем зем-
ном шаре», — замечает Достоевский. У него не раз возникало чув-
ство, что в одно прекрасное утро этот город-морок растает вместе с
болотным туманом. Общество управляющих, созданное властью,
было стоявшим особняком миром, продуктом западнической лите-
ратуры, чем-то чуждым и грешным. Город-морок, который теснит-
ся и располагается вокруг, как и все прочие города на матушке-
Руси, стоит здесь ради двора, ради чиновников, ради купечества;
однако то, что в них живет, это есть сверху — обретшая плоть лите-
ратура, «интеллигенция» с ее вычитанными проблемами и кон-
фликтами, а в глубине — оторванный от корней крестьянский на-
род со всей своей метафизической скорбью, со страхами и невзго-
дами, которые пережил вместе с ним Достоевский, с постоянной
тоской по земному простору и горькой ненавистью к каменному
дряхлому миру, в котором замкнул их Антихрист… Общество было
западным по духу, а простой народ нес душу края в себе. Между
двумя этими мирами не существовало никакого понимания, ника-
кой связи, никакого прощения
13
.
Никакой гармонии во все последующие века между массой и
властью в России больше не было. Никогда всенародной любовью
не пользовались ни цари, ни диктаторы, ни президенты: Петр I был в
глазах большинства антихрист, Сталин — усатый таракан, Хрущев —
«кукурузник», Брежнев — «бровеносец в потемках» и т.д. О «любви»
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]