Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия истории. Учебник
.pdf
171
формальным единством элементов, при котором каждый из них не имеет действительно отдельного бытия; народно-политическую ступень отличает обособление элементов; духовно-вселенская отличается внутренним их согласованием.
По логике автора, внутри любой большой структурной единицы различимы более мелкие единицы, ибо каждая ступень исторической жизни развивается в трёх направлениях. Соловьёв разделяет бытие человечества на три
формы — творчество, знание и практику, которые соответствуют способам организации бытия каждым человеком: чувству, мышлению и воле. Деятельность
человечества в названных сферах сохраняет эту трёхчленность на всех ступенях
совершенствования так, что каждая из исторических единиц (кровно-родовая,
народно-политическая и духовно-вселенская) имеет своё внутреннее деление на
творческую, познавательную и практическую деятельность.
Первый член всемирной истории, кровно-родовое человечество, характеризуется техническим, художественным творчеством, положительной наукой
в сфере знания и экономическим обществом. Второй член, народно-политическое человечество, отличает изящное художество, отвлечённая философия и политическое общество. По мнению Соловьёва, эти два этапа уже пройдены человечеством, и западное развитие демонстрирует предельное обособление друг от
друга всех трёх сфер.
Третий член исторического поля в значительной степени принадлежит будущему, в настоящем автора он обнаруживается мистикой, теологией и Церковью. Дальнейший синтез всех сфер деятельности человечества, по представлению Соловьёва, должен привести к возникновению цельного творчества — теургии, цельного знания — свободной теософии и цельного общества —
свободной теократии. Духовно-вселенская ступень исторического развития постулируется Соловьёвым в качестве исторического прогноза.
Выделение в едином историческом поле вышеназванной структуры позволяет Соловьёву подтвердить свой исходный тезис о постепенном раскрытии
в истории начал Добра.
13.4. Исторический прогноз
Исторический прогноз в историософской системе Соловьёва занимает значительное место и по объёму, и по общей смысловой нагрузке. Суждения, высказываемые мыслителем по этому поводу, варьировались в различные периоды
его жизни. Исследователи философии Соловьёва обычно разделяют две точки
зрения. Согласно одной из позиций считается возможным распространение
172
взглядов философа на исторический прогноз в целом на всю историософскую
теорию. Сторонники второй считают, что на закате жизни философ полностью
разочаровался в возможности торжества Добра и отказался от ожидания Царства
Божия в конце истории. Мы не разделяем первой позиции, что видно из предшествующего определения философии истории Соловьёва как цельной и непротиворечивой. Что же касается якобы принципиального отказа философа от ожидания зримого воплощения идеи Добра в конце истории, то здесь мы считаем необходимым внести некоторые предположения, важные для понимания
особенностей видения им исторической перспективы. На наш взгляд, «оптимистический прогноз», характерный для ранних произведений, и «пессимистический» исторический прогноз «Трёх разговоров…» не противоречат, а дополняют
друг друга.
Первый, так называемый «оптимистический», прогноз Соловьёва, разрабатываемый им в трудах «Россия и Вселенская Церковь», «О законе исторического
развития», «Оправдание добра», фактически является авторской интерпретацией
ветхозаветного пророчества Даниила. Ветхозаветным обетованиям соответствуют размышления философа о грядущей вселенской организации жизни —
царстве гармонии, которое воплотит в себе истинные устремления человечества
175
. Восходя к древнему тексту, рассмотренный исторический прогноз чётко
следует постулируемой Соловьёвым тенденции исторического развития, состоящей во всё более полном воплощении в жизни людей идеи Добра.
Например, в «России и Вселенской Церкви» Соловьёв так пишет о грядущем царстве гармонии: «Историческая жизнь человечества началась вавилонским смешением, она закончится совершенным согласием Нового Иерусалима.
Между этим двумя крайними пределами, занесёнными в первую и последнюю
Книгу Писания, протекает процесс всемирной истории, символический образ которого дан нам в священной книге, которую можно рассматривать как переход
Ветхого к Новому Завету, – в Книге пророка Даниила»
176
.
В соответствии с этим ракурсом своего видения исторической перспективы философ далее сосредоточил внимание на завершающем этапе развития,
когда «все сферы и степени общечеловеческого существования… должны будут
образовать органическое целое, единое в своей основе и цели — сферу цельной
жизни»
177
. Да, в начальный период своего творчества Соловьёв надеется увидеть
175
См.: Соловьёв В. С. Россия и Вселенская Церковь. С. 195, 201.
176
Там же. С. 243–244.
177
Соловьёв В. С. О законе исторического развития. С. 176.
173
в конце истории торжество Тысячелетнего Царства, Царства Божия на земле. Для
него это «свободная и вселенская теократия, истинная солидарность всех наций
и всех классов, христианство, осуществлённое в общественной жизни, политика,
ставшая христианской; это свобода для всех угнетённых, покровительство для
всех слабых; это социальная справедливость и добрый христианский мир»
178
.
На первый взгляд, противоположный прогноз мы находим в «Краткой повести об Антихристе», входящей в «Три разговора о войне, прогрессе и конце
всемирной истории». В этом произведении мы словно бы имеем дело уже не
с философом Соловьёвым, и даже не с поэтом Соловьёвым, а с Соловьёвым-мистиком, в положительном значении этого слова. За внешней иронией светских
бесед «под пальмами»
179
, скрывается серьёзный и печальный монолог немоло-
дого романтика и идеалиста о «последних» вопросах. О Добре, которому не победить без силы, да и вообще не победить в этом мире. О прогрессе и его путях,
о том, куда они ведут. О военных людях, защищающих добро, и миротворцах, от
добра убегающих. Об истории, более всего об истории и её конце. Размышления
Соловьёва о конце истории мы находим не только в апокалиптической повести
об Антихристе — «Три разговора…» в целом пронизаны эсхатологическим
настроением, предчувствием конца.
Ещё до того как г-н Z начинает читать неоконченную повесть о событиях
конца «века сего», Соловьёв показывает читателю силы, ведущие к концу. Новый мировой диктатор и благодетель человечества, едва выстоявшего пред лицом новых азиатских варваров, удачливый политик и Антихрист в одном лице,
не вторгается в ткань всемирной истории извне. Сам ход исторического развития
приближает его приход. Он уже присутствует в действующих лицах «Трёх разговоров…» — в Политике, для которого истина корректируется текущим моментом, в Даме, готовой согласиться с любым модным мнением, и, конечно же,
в Князе, проповеднике новой этики и морали. И если последний персонаж самим
Соловьёвым изображается как не очень искусно замаскированный лжепророк, то
прочие участники бесед — в общем-то, приятные друг другу и симпатичные читателю люди. Как близки и понятны для нас их чаяние прогресса и осуждение
войны, так и несколько спорна, но достаточно распространена идея непротивления злу силой. Так, Соловьёв обозначает ситуацию конца, когда история прекращается изнутри не потому, что задача преобразования человечества выполнена,
а потому что не остаётся уже надежды на её достижение.
178
Соловьёв В. С. Россия и Вселенская Церковь. С. 201.
179
«Под пальмами» — первое название диалогов, печатающихся в «Книжках недели» с 1899 г.
174
О конце всемирной истории Соловьёв размышляет именно в «Трёх разговорах…», а приложение повести об Антихристе — это скорее не размышления,
а заключительный аккорд эсхатологии. В ней читателю предстают описания событий мировой войны, разрухи, восстановительной диктатуры, царства материального благоденствия во главе с Антихристом, духовного протеста части общества и начала материализованной в земной истории борьбы метафизических сил
Добра и Зла.
Все ранее чаемые идеалы Соловьёва в «Трёх разговорах…» словно превращаются в свою противоположность. Вселенская организация жизни, царство
мира и гармонии, наступающее после хаоса войн и разрухи, оказывается не преддверием Царствия Божия, а царством Антихриста. Синтез всех сфер человеческой жизни оборачивается не торжеством, а утратой её смысла. Видимое отсутствие в жизни зла оказывается не торжеством универсального Добра, а его
полным нивелированием. Люди объединяются не взаимной любовью, а безразличием и выгодой. Вместо нравственного совершенствования человечества мы
видим материальное благополучие и торжество бездуховности. Наконец, даже
теократическая идея, столь близкая Соловьёву, показывается выродившейся.
Церкви объединяются под началом Антихриста.
В сущности, это последнее произведение философа, можно сказать,
только по форме и отличается от апокалиптики Нового Завета, поскольку основные его идеи не просто близки, а идентичны первоисточнику. Соловьёв здесь не
размышляет и комментирует, а предлагает образ, который убедительнее логических доводов.
Однако этот уход Соловьёва от намеченного ранее прогноза истории, на
наш взгляд, лишь видимый, как видимой только является и победа Антихриста.
При внимательном прочтении повести становится очевидным, что в ней за кажущимся отрицанием происходит более мощное, чем даже в «Оправдании добра»,
утверждение жизненных ценностей автора — убеждённости в торжестве в мире
Добра. Наиболее яркое символическое выражение этого мы находим в моменте
воскрешения папы Петра II. Не происходит отказа и от двух других важных для
Соловьёва идей — идеи теократии и объединения церквей. Философ более глубоко переосмысливает и по-новому выражает эти идеи, обостряя в них антиномичные стороны. Угроза теократии предстаёт в повести в лице Антихриста, как
главы государства и номинального главы Церкви, но её истинное достоинство
утверждается Соловьёвым вместе с утверждением не ложного, но истинного
объединения всех христианских конфессий. Соловьёв художественно убедительно представляет ситуацию протеста всех действительно верующих христиан
175
против власти лже-Христа и объединения их для противостояния этой силе в истинной Соборной Церкви под руководством иереев. Конец повести для Соловьёва не равен концу истории. Мы помним, что участники «Трёх разговоров…»
подчёркивают незаконченность «рукописи» о конце истории. Её продолжение
вполне возможно в описании реализации более раннего исторического прогноза
Соловьёва.
Мы не случайно указали на ветхозаветные пророчества как на источник
раннего исторического прогноза Соловьёва. Источником «Краткой повести об
Антихристе», без сомнения, выступает Откровение Иоанна Богослова, которое
философ интерпретирует рядом условно подобранных событий. Ветхозаветные
пророчества конкретизируются и дополняются апокалиптикой Нового Завета —
ранний исторический прогноз дополняется у Соловьёва более поздним. И Тысячелетнее Царство, и царство Антихриста в христианской эсхатологии занимают
определённые места в конце всемирной истории.
Философ располагает события конца истории в той единственной последовательности, которая диктовалась авторитетом «Апокалипсиса»: наступление
последнего времени — приход в мир Антихриста — противостояние ему оставшихся верными Истине христиан — второе пришествие Христа и Тысячелетнее
Царствие на земле как пришествие Царствия Божия.
ГЛАВА 14. ИСТОРИЯ СКВОЗЬ ПРИЗМУ ГЕОПОЛИТИКИ:
ИСТОРИОСОФИЯ ЕВРАЗИЙСТВА
14.1. Евразийство как исторический феномен
В истории мысли, как и в истории народов, можно увидеть действие фактора, который Гегель определил как «хитрость мирового духа». Благодаря этой
«хитрости» оказывается непредсказуемой не только судьба идей, которые то
обогащаются и крепнут, то деградируют и вырождаются, но и судьба отдельных
понятий. Русская философия не избалована тем, чтобы её терминология употреблялась вне узкого круга специалистов. Тем примечательнее метаморфозы такого
специфического понятия, как «евразийство», которое активно употребляется
сейчас и как геополитическое понятие, и как элемент названия разного рода союзов, печатных органов. Ведь, пожалуй, определённая «хитрость» здесь видна,
если иметь в виду, что оригинальное евразийство (оттолкнувшееся в своё время
от открывшихся возможностей осмысления географического названия) просуществовало чуть более десятилетия как интеллектуальный проект небольшой
176
группы русских эмигрантов, реализованный в нескольких научных сборниках
и периодических изданиях с ничтожным тиражом. Они открыли путь для более
фундаментальных и влиятельных интеллектуальных и политических движений,
оставшись лишь предметом изучения историков философии.
Евразийство возникло в начале 1920-х гг. как идейный и мировоззренческий поиск интеллектуалов разных областей, стремящихся найти позитивную
оценку и выход из событий русской революции. Основателями евразийского
движения выступили:
- князь Н. С. Трубецкой — филолог и лингвист, сын философа С. Н. Тру-
бецкого;
- Н. А. Алексеев — правовед, политолог, историк;
- П. Н. Савицкий — географ, экономист, считающийся одним из основате-
лей русской геополитики.
Активными его участниками были:
- историк и философ Л. П. Карсавин;
- музыковед, литературный и музыкальный критик П. П. Сувчинский;
- культуролог, историк и богослов Г. В. Флоровский;
- В. Н. Ильин — историк культуры, богослов.
В период наивысшего подъёма евразийского движения в середине 1920-х гг.
его участники оценивали себя как «духовный орден», объединённый идеологией, мировоззрением, философией
180
. Евразийцы позиционировали себя как
идейное и политическое движение, одновременно противостоящее и советской
власти, от которой они в своё время бежали, и эмигрантским «пораженческим»
партиям, уповающим на гибель большевистской России
181
.
В программной работе «Евразийство: опыт систематического изложения»
его сторонники определяли две главные задачи, стоящие перед их движением:
создание новой жизненной идеологии и партии, проводящей её в жизнь. Рассматривая себя в этом ракурсе, основатели говорили о себе как о продолжателях дела
русской революции, как о группе, открывающей её следующий этап
182
. Сторонники евразийства, не страдая излишней скромностью, видели себя уникальным
для России движением, новыми славянофилами, призванными изменить не
только политический строй России, но и саму её культуру, которая в последнее
столетие утратила самоидентичность, ориентируясь на Запад
183
.
180
См.: Алексеев Н. Н. Евразийцы и государство // Мир России — Евразия : антология. М. : Высшая
школа, 1995. С. 181.
181
См.: Трубецкой Н. С. Мы и другие // Мир России — Евразия : антология. М. : Высшая школа, 1995. С. 98.
182
См.: Алексеев Н. Н. Евразийцы и государство. С. 182–184.
183
См.: Трубецкой Н. С. Мы и другие. С. 100–101.
177
Однако несмотря на заявки участников и определённую заинтересован-
ность советской власти в их использовании, евразийство по большей части так
и осталось коллективным интеллектуальным проектом, существующим в ряде
изданий как весьма своеобразный продукт общественного сознания русской эмиграции 1920–1930-х гг. Евразийство, разумеется, не оставалось неизменным ни
по составу, ни по ведущим установкам. Оно эволюционировало, и эволюционировало именно как коллективный проект, т. е. в разных направлениях, что
в конце концов привело к расколу движения, а затем и к его исчезновению.
Впервые концепция евразийства была сформулирована в 1920 г. в книге
Трубецкого «Европа и человечество». Затем идеи движения разрабатывались
в коллективных сборниках «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения»
(1921 г.), «На путях. Утверждения евразийцев» (1922 г.), «Россия и латинство»
(1923 г.), «Евразийский временник» (1923–1927 гг.), «Евразийство: опыт систе-
матического изложения» (1926 г.), «Евразийство: формулировка 1927 г.» (1927 г.).
Ключевой установкой начального периода евразийства было стремление к национальному самопознанию для развития национальной культуры и утверждение
необходимости национальной культуры для поступательного движения в истории. Определение географической и исторической особенности России как Евразии дало название движению и нацелило его на выработку новой национальной
идеи — евразийской идеи. Работы 1926–1927 гг. открывают второй этап движения, когда основной интерес евразийцев смещается с истории и культуры на политические вопросы. Горячо обсуждаются итоги русской революции и исторические перспективы, открытые ею, возможности использования текущей исторической ситуации для утверждения идей евразийства.
С этого времени начинается эволюция евразийства в двух направлениях.
Первое, преимущественно теоретическое, возглавляемое Трубецким и Савицким, было критически настроено к советской власти. Его деятельность активнее
всего проявлялась в Праге. Второе, во главе с Карсавиным и Сергеем Эфроном,
тяготело к сближению с советской властью, занималось идеологическими разработками. С осени 1926 г. его центром стал Париж.
В 1928 г. в Париже начинает выходить ежедневная газета «Евразия», в которой Карсавин берётся сформулировать новую парадигму евразийства, открывающую заключительный этап движения. В ней философ заявлял от лица всего
движения о том, что евразийство признаёт и русскую революцию, «которая не
178
есть ни зло, ни добро, но реальность, которую нужно совершенствовать», и учение Фёдорова, и учение Маркса
184
. Это заявление послужило поводом к формаль-
ному расколу движения. В 7-м номере «Евразии» от 31 декабря 1928 г. Трубецкой выступает с критикой новой установки и публично дистанцируется от неё
185
.
В 1929 г. Савицкий, Алексеев и Ильин называют позицию «Евразии» антиевразийской и противопоставляют ей своё credo
186
. В это же время и несколько ра-
нее отходят от евразийства вообще и выступают с критикой бывшие его сторонники П. М. Бицилли («Два лика евразийства», 1928 г.)
187
и П. Флоровский
(«Евразийский соблазн», 1927 г.)
188
. В октябре 1929 г. прекращает выходить
«Евразия» и отходит от движения Карсавин. В 1931 г. выходит последний
евразийский сборник «Тридцатые годы. Утверждения евразийцев». До конца
1930-х гг. выходят «Евразийские хроники» и «Евразийские тетради», в которых
Трубецкой и Алексеев разрабатывают теорию идеократии как нового типа государства.
14.2. Новые методологические основания
исторических исследований: Россия как Евразия
Одной из исходных тем евразийства является интерпретация русской культуры и русской истории с позиции геополитической уникальности. Этим размышлениям предшествуют общефилософские замечания, касающиеся метода
исследования истории. Отчасти они опираются на сложившуюся в отечественной публицистике со времён славянофилов традицию критики европейской
науки и европейского влияния на культуру России. Такой критический анализ
исходных посылок западной науки мы находим в работах Трубецкого «Европа и
человечество» (1920 г.), «Вавилонская башня и смешение языков» (1923 г.), «Об
истинном и ложном национализме» (1921 г.) и в небольшой, но достаточно глубокой статье Флоровского «О народах не-исторических» (1921 г.).
184
См.: Карсавин Л. П. Путь евразийства (передовая статья) // Мир России — Евразия : антология. М. :
Высшая школа, 1995. С. 300.
185
См.: Трубецкой Н. С. Письмо в редакцию // Мир России — Евразия : антология. М. : Высшая школа,
1995. С. 301.
186
См.: Савицкий П. Н. Газета «Евразия» не есть евразийский орган // Мир России — Евразия : антология.
М. : Высшая школа, 1995. С. 321.
187
См.: Бицилли П. М. Два лика евразийства // Бицилли П. М. Избранные труды по филологии. М. : Насле-
дие, 1996. С. 35–49.
188
См.: Флоровский П. Евразийский соблазн // Мир России — Евразия : антология. М. : Высшая школа,
1995. С. 354–386.
179
В то же время евразийские мыслители для обоснования своей главной
установки («Россия не Европа и не Азия, а Евразия») выдвинули и довольно оригинальные идеи. «Первый русский геополитик» Савицкий в таких работах, как
«Континент-океан» (1921 г.), «Миграция культуры» (1921 г.), «Степь и оседлость» (1922 г.), «Географический обзор России — Евразии» (1926 г.), предложил свой категориальный аппарат и принципы комплексного анализа истории,
культуры и экономики, нашедшие впоследствии применение и у других исследователей. Например, известный историк Л. Н. Гумилёв спустя более чем полвека заметил, что методология, используемая им в исследованиях русской истории, во многом была сформирована евразийцами
189
.
Приступая к анализу русской культуры с позиции её евразийской укоренённости, Трубецкой замечает, что для подобного анализа необходима иная,
нежели принятая до сих пор, методологическая база. В исследованиях истории
и культуры продолжают господствовать европоцентризм и позитивизм, что не
только не способствует действительному пониманию неевропейских культурных реалий, но и даёт принципиально искажённую картину прошлого и настоящего даже самой Европы. По мнению Трубецкого, дело здесь в том, что европейская цивилизация эгоистична по существу, поэтому ею всегда двигало, явно или
неявно, только одно стремление — к подавлению любого альтернативного мировидения. В этой связи межкультурные контакты европейцев всегда были чреваты разрушением всякой национальной и антропологической самобытности
другой стороны. В этом же философ видит корень методологических заблуждений европейцев. Трубецкой убеждён, что и шовинизм, и космополитизм, получившие широкое распространение с конца XIX в., есть, по существу, лишь разновидность европоцентризма
190
. Всему этому несомненному злу Трубецкой
предлагает противопоставить подлинный национализм (для него это означает
глубокое национальное самосознание), который избавит исследователя от европейского эгоизма в оценках культур.
Продолжая начатую Трубецким тему, Флоровский находит в европейской
науке ещё одну методологическую ошибку — предположение о том, что будущее истории можно «рассчитать» с позиции прошлого
191
. Эта позитивистская
установка нивелирует саму специфику гуманитарного знания, отстаивая упро-
189
См.: Гумилёв Л. Н. Историко-философские труды князя Н. С. Трубецкого (заметки последнего
евразийца) // Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М. : Прогресс, 1995. С. 31–55.
190
См.: Трубецкой Н. С. Об истинном и ложном национализме // Мир России — Евразия: антология. М. :
Высшая школа, 1995. С. 52.
191
См.: Флоровский П. О народах не-исторических // Мир России — Евразия : антология. М. : Высшая
школа, 1995. С. 27–28.
180
щённую схему причинно-следственных отношений в области истории. В противовес этим заблуждениям Флоровский делает интересное предположение: исторический процесс осуществляется по законам импровизации. Для своего времени (напомним, что речь идёт о середине 20-х гг. XX в.) идея неопределённости
исторического процесса была достаточно революционной. Для Флоровского
очевидно, что история совершается не по законам и логике прошлого, а из предчувствия будущего.
Новое методологическое основание гуманитарных исследований, которое
имеет в виду Флоровский, уже знакомо нам по историософии Карсавина, который понимает культуру как неповторимого индивидуума и предлагает изучать
её как человеческую личность, принципиально не похожую ни на какие другие.
В области культуры «каждый сам рождает своего ребёнка, — пишет Флоровский, — культура всегда индивидуальна, иначе её нет вообще»
192
. На этом же
настаивает и Трубецкой — национальная культура должна быть понята как коллективная личность, с тех позиций, что и личность. Высшее счастье и цель для
личности заключаются в самопознании и самореализации, поэтому и для культуры целью выступает саморазвитие, которому должно предшествовать истинно
национальное самопознание
193
.
Начиная свои разработки в области гуманитарных исследований, Савицкий исходит из убеждения, что наука имеет дело с изменяющейся реальностью,
поэтому должна постоянно совершенствоваться. В своих трудах он закладывает
основы геополитики как дисциплины, комплексно исследующей географические, исторические и экономические факторы развития стран, и, в частности,
предлагает ввести в научный оборот термин «месторазвитие». Этим ёмким понятием он обозначает взаимное приспособление живых существ друг к другу,
к географической среде, которое порождает свой порядок, гармонию, устойчивость. Месторазвитие — это социально-историческая среда и её территория, слитые в единое целое, в географический индивидуум или ландшафт. Месторазвитие создаёт культуру с её неповторимыми чертами
194
. Использование этого по-
нятия позволяет учитывать весь комплекс обстоятельств, влияющих на жизнь
192
Флоровский П. О народах не-исторических. С. 42.
193
См.: Трубецкой Н. С. Европа и человечество // Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. С. 55–105.
194
См.: Савицкий П. Н. Географический обзор России — Евразии // Мир России — Евразия : антология.
М. : Высшая школа, 1995. С. 223.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]